Киржач. Продолжение

Дата публикации или обновления 14.10.2016
  • Храмы Владимирской области
  • Создано с использованием книг протоиерея Олега Пэнежко.
  • Города: БоголюбовоВладимирКиржачМуромПокровСуздальЮрьев-Польский

  • Страницы:   1   2   3   4

    Г. Киржач.

    Исторический очерк - продолжение

    Сборами с промышленных и торговых предприятий, а также гильдейскими сборами заведовало податное присутствие. По уезду их распределяло раскладочное присутствие во главе с председателем - податным инспектором, коллежским советником Сергеем Евгеньевичем Любским (податной инспектор - должностное лицо, непосредственно знакомившееся с хозяйственной деятельностью населения, следившее за правильностью обложения населения и боровшееся с сокрытием доходов). В податном присутствии служили выборные от населения. Членами раскладочного присутствия были мещане Иван Фёдорович Смирнов и Василий Иванович Арсентьев. Податной инспектор был также председателем городского по квартирному налогу присутствия, членами которого были мещане Александр Александрович Наумов, Павел Петрович Винокуров, Егор Михайлович Карев и купец Михаил Васильевич Мараев. Дом и лавка Мараева сохранились, они стоят на Большой Московской улице (ныне ул. Гагарина, 28, 28а).

    Председателем Комитета попечительства о народной трезвости был инженер-технолог Анатолий Владиславович Богуславский, казначеем - потомственный почётный гражданин Николай Александрович Бибанов.

    Полицейским надзирателем был титулярный советник Александр Николаевич Простосердов. Начальником городской пожарной команды был мещанин Александр Александрович Наумов.

    Дом Наумовых сохранился (Ленинградская, 46). В начале XIX в. предприимчивые Наумовы распространили шелкоткачество по деревням вокруг Киржача.

    Все общественные и благотворительные учреждения, основанные А.А. Соловьёвым, продолжали существовать и развиваться. В 1916 г. председателем Общества взаимного страхования от огня был мещанин Василий Ильич Щиголев, членами - мещане Пётр Ильич Низовцев и Константин Александрович Лебедев, делопроизводителем - поручик в отставке Евгений Павлович Благовещенский.

    В 1916 г. земской больницей заведовал врач Николай Фёдорович Благовещенский, хирургом был коллежский советник Сергей Ильич Лупандин (он же городской врач), фельдшером - коллежский регистратор Леонид Александрович Богданов, фельдшерицами - Федосья Ивановна Артемьева, Мария Григорьевна Буткина, Екатерина Андреевна Поликарпова, акушерками - Анна Фёдоровна Поспелова, Мария Кирилловна Грачёва и Анна Владимировна Савельева, ветеринарным фельдшером - крестьянин Василий Максимович Максимов.

    В 1916 г. попечительницей мужской богадельни была дочь Александра Александровича Соловьёва, жена инженера-технолога Мария Александровна Недыхляева, помощниками попечительницы -инженер-технолог Сергей Васильевич Недыхляев и священник Сергей Егорович Орлов.

    Киржач оставался заштатным городом Покровского уезда, но для округи был центром связи с внешним миром, центром производства, торговли и образования.

    В конце XIX в. г. Киржач стремительно развивался. Большая часть учебных, производственных, жилых зданий появилась в конце XIX - начале XX вв. В это время построены пожарное депо, доходные дома (Гагарина, 35 и Гагарина, 31), дома Медникова (Гагарина, 39), Колобкова (Гагарина, 45), ещё дом на той же улице (48) и трактир Мамаева (40).

    На Ленинградской улице, кроме дома Соловьёвых, одного из самых богатых в городе (Ленинградская, 34), стоят и дома служащих среднего звена, как например дом Красовских (Ленинградская, 29), их родственник А.А. Красовский был бухгалтером ткацкой фабрики Товарищества Истомкинской мануфактуры Шибаевых. Наряду с каменными и полукаменными в начале XX в. в городе строилось много удобных и уютных деревянных домов (например, дом №34 по ул. Гагарина). Всего через улицу от центральной Московской (теперь Гагарина), на улице Морозовской, местами сохранившей следы булыжной мостовой, шелестят берёзки у углового дома, а дальше дома стоят в атмосфере деревенского покоя (дом Даниловых, дома № 24, 32).

    Особенно вольно дышится у дома Сапрыкиных (№26), построенного в конце XIX в. Ленинградская - шумная только в конце: машины, чтобы выехать из Киржача в сторону Кольчугина, объезжают парк, в который упирается улица Гагарина, - бывшее кладбище, среди деревьев которого стояла церковь Успения, взорванная в советское время. В своем начале Ленинградская улица поднимается в гору. По обеим сторонам её стоят уютных деревянные особнячки (дома № 4 и 41-62).

    Тенистой и тихой в конце становится и улица Гагарина, прячутся в зелени каменные дома № 46 и 47, построенные в конце XIX в.

    В Киржаче, как в Киеве и Москве, есть свой Подол, к р. Киржач спускаются улицы Владимирская и Некрасовская. Их пересекает живописная Красноармейская улица, на которой расположены жилые и фабричные постройки 2-й половины XIX -начала XX в. (фабричные казармы – дома № 6 и 8, жилой дом № 13, производственное помещение напротив дома № 8). На улице Свободы традиционно строгие дома (№ 50 и 72) соседствуют со щедро украшенным резьбой, и надеемся, снова наличниками, без которых он много теряет, домом Маловых, построенным в 1914 г.

    В Киржаче находились агенты страховых обществ: «2-го Российского» - крестьянин Фёдор Васильевич Кошкин, «Московского» - надворный советник Алексей Максимович Башлавин, «Якорь» - мещанин Василий Фёдорович Шнитов, «Петроградского» - мещанин Александр Васи- льевич Устинов, «Саламандра» - Николай Иванович Цветков, «Северного» - мещанин Алексей Алексеевич Розанов, «Русского» - мещанин Сергей Матвеевич Комаров. Такое обилие агентов различных страховых обществ в маленьком городе объясняется тем, что большинство построек Киржача и его округи были деревянными, вероятность пожара высокой, и поэтому всем агентам страховых обществ находилась работа. Пожары были бедствием для Киржача, особенно памятен остался охвативший города пожар 1903 г.; на фотографии вид на храмы от Московской улицы (Гагарина), огнём охвачены современные улицы Некрасовская, Советская, Красноармейская.

    В Киржаче были железнодорожная станция и почтово-телеграфная контора, начальником которой был коллежский советник Григорий Кириллович Петухов.

    В 1916 г. работала смешанная городская гимназия, в которой учились как мальчики, так и девочки. Заведовал ею непременный член (штатный служащий некоторых государственных учреждений) Александр Иванович Демидов. Преподавали Николай Николаевич Взоров, Зинаида Никитична Демидова, Софья Николаевна Волнухина, Наталья Николаевна Вейсс, Валентина Александровна Логачёва, Владимир Порфирьевич Пономарёв, Мария Никитична Матисен, Мария Потаповна Николаева, Лидия Антоновна Киселёва и Конкордия Осиевна Линквист.

    Богадельня в конце Ленинградской улицы построена в 1910-х гг. местными благотворителями братьями Арсеньевыми.

    В Киржаче была школа ремесленных учеников имени братьев Арсентьевых. Почётным смотрителем был потомственный почётный гражданин Владимир Филиппович Багринский, инспектором - статский советник Эмилий Августович Клюге. Учителями состояли титулярный советник Иван Матвеевич Стефанов, надворный советник Алексей Максимович Башлавин, непременный член Максим Ефимович Хайнин. Законоучителем был протоиерей Павел Иванович Лепорский. Школа построена в 1898 г. На Ленинградской улице (дома 92, 92а, 94), и в наше время стоят учебный корпус, мастерские и общежитие. Школа готовила для фабрик братьев Арсентьевых наладчиков ткацкого оборудования и слесарей. На Всемирной Парижской промышленной выставке 1900 г. изделия, изготовленные учениками ремесленной школы Арсентьевых, отмечены бронзовой медалью.

    В 1905 и 1917 гг. у стен Благовещенского монастыря собирались митинги. Приведённая фотография уникальна тем, что если присмотреться внимательно, то в самом центре митингующей толпы, несущей плакаты «Да здравствует свобода России»; «Право и Свобода» и т.д., мы видим кресты и хоругви, хоругвеносцев в форменных кафтанах, и на свободном пространстве, в самом центре толпы - служащего священника.

    20 июня 1917 г. Временное правительство издало постановление о передаче всех 37 000 церковноприходских школ и церковных учительских семинарий в ведение Министерства народного просвещения России, причём были отобраны только православные школы, школы других конфессий остались неприкосновенными. В августе 1917 г. прошёл епархиальный съезд, на котором был выбран церковно-епархиальный совет, в его состав вошли священник, диакон, псаломщик и три мирянина, совет принимал участие в делах Консистории. Были приняты меры к открытию окружных и приходских советов.

    В ноябре 1917 года в Киржаче власть в свои руки взял городской Совет рабочих депутатов во главе с А.И. Романовым (вероятно, Афанасий Иванович Романов, в 1920-х гг. первый директор Юрьев-Польского музея?). В начале 1918 г. этот Совет и Советы пяти соседних с городом волостей своей волей создали Киржачский район. В него вошли город Киржач, Лукьянцевская, Финеев-ская, Филипповская, Коробовщинская, Жердеевская волости. Они требовали выделения района из Покровского уезда и в управлении городом опирались на новые власти Александровского уезда. Из протокола заседания Совета рабочих депутатов Киржачского района 30 августа 1918 г., а также отдела снабжения и СНХ: «...Покров издал очень большие обложения местных богатств, всё это идёт в Покров. Надо отделиться и образовать Киржачский уезд и присоединиться к Московской губернии. Покров ничем не помогает, на все требования Киржача отказывает».

    5 января 1921 г. Покровский уезд был ликвидирован, большая часть его отошла к Московской губернии. В том же году официально образован Киржачский уезд. На его территории создано 7 волисполкомов. В 1929 г. была создана Ивановская промышленная область, куда в качестве района включены Киржач и окрестные сёла. 14 августа 1944 г. восстановлена Владимирская область. В её состав переданы 23 района и 7 городов областного подчинения из Ивановской, Нижегородской и Московской областей. Город Киржач и его район переданы из Ивановской во Владимирскую область.

    После октябрьского переворота в конце 1917 г. новая власть, опьянённая быстрым захватом кучкой людей огромной страны, открыто выступила против Православия, проповедовала атеизм и взяла курс на уничтожение православной церкви. В 1922 г. Спасский храм был превращен в музей, а в 1923 г. и в Благовещенском соборе г. Киржача открыт краеведческий музей. Вскоре закрыт и храм Всех Святых, в котором позднее устроили хлебозавод. В это же время храм Преподобного Сергия отдан обновленцам и в 1932 или 1934 г. взорван.

    В конце 1920-х гг. многие улицы Киржача переименованы. Дворянская стала Ленинградской, Сергиевская - Морозовской, Михайловская - улицей Свободы, Троицкая - Советской, Никольская - Красноармейской, позднее и Александровская - улицей Серёгина.

    В начале 1930-х гг. Киржач стал городом ссыльных. Здесь жили по возвращении из заключения, имея запрет на проживание в крупных городах, многие представители духовенства, дворянства и интеллигенции, которых новая власть считала по своему рождению и воспитанию противниками нового строя, все они, за небольшим исключением, потом были вновь арестованы, многие расстреляны в 1936-1937 гг. Такова судьба и архимандрита Симеона (в схиме Даниил, в миру Михаил Михайлович Холмогоров, 1874-1937). Он родился в семье священника, окончил семинарию и Казанскую Духовную академию, был профессорским стипендиатом. По благословению схиархимандрита Гавриила (Зырянова) принял монашество. Преподавал в семинарии, был назначен инспектором, а потом и ректором Тамбовской семинарии.

    В 1907 г. в него стрелял взбунтовавшийся семинарист, результатом ранения стал паралич ног.

    До 1915 г. о нём заботился схиархимандрит Гавриил. Потом епископ Феодор (Поздеевский), ректор Тамбовской семинарии до о. Симеона, а к этому времени уже ректор Московской Духовной академии, взял его в Сергиев Посад, а в 1917 г. в Москву, в Даниловский монастырь. После закрытия обители в 1930 г. о. Симеон был выслан из Москвы, жил во Владимире, потом в Киржаче, арестован 29 декабря 1936 г., расстрелян во Владимирской тюрьме.

    В 1937 г., в разгар гонений на Церковь, в Киржаче жил после заключения в лагерях владыка Николай (в миру Феодосии Могилевский, 1877-1955). Он родился в многодетной семье псаломщика в с. Комиссаровке Екатеринославской губернии (теперь это село за границей, на Украине). Владыка рассказывал: «Отец у нас был строг, был очень требовательным к порядку и исполнению заданных нам работ Родитель не признавал никаких объективных причин, и та работа, которая нам поручалась, должна была выполняться в срок и добросовестно. Семья у нас была большая, жалование у отца-псаломщика маленькое. Поэтому нам приходилось работать и в поле, и на огороде, и по дому... Никто в нашей семье без образования не остался... Мама наша была сама любовь. Она никогда не кричала на нас, а если мы провинимся, что, конечно, бывало, то она посмотрит так жалобно, что станет ужасно стыдно...».

    Вспоминал владыка и своего дедушку, который тоже был священником: «Жил он на одном приходе 60 лет, не стремясь уйти на более выгодное место.

    Отец его, мой прадед, бедный дьячок, в своё время говорил ему: «Сын мой, никогда не гонись за деньгами! Если спросят тебя, сколько нужно за требу, ты скажи: "Копеечку". И никогда ты не будешь знать нужды, народ сам оценит твоё бескорыстие и поддержит тебя». Так он и поступал всю жизнь.

    Дьячок его сперва протестовал: "Хорошо вам, батюшка, так рассуждать, когда вас всего двое с матушкой, а у меня 5 человек детей!"

    - "Ничего, проживём!" - отвечал дедушка.

    И действительно, народ так полюбил его, что через несколько лет и у него, и у дьячка было уже по домику, и ни в чём не терпели они нужды.

    В воскресенье после обедни, выпив чаю, брал он с собою епитрахиль и собирался уходить.

    "Куда ты?" — спрашивала матушка.

    "К друзьям своим", - отвечал он и шёл к больным, к опечаленным или примирять ссорящихся.

    Он был действительно отцом своей пастве. Вот так мы и росли, воспитываемые строгостью, трудом, любовью, рассказами о житии Святых и добрым примером наших близких».

    Когда Феодосию Могилевскому исполнилось 10 лет, он поступил в Екатеринославское Духовное училище, а через 6 лет - в Екатеринославскую Духовную семинарию. Усидчивый, прилежный, с незаурядными способностями, он всегда был в числе первых учеников. Ему, привыкшему с малых лет к труду, жизнь в училище, затем в семинарии не казалась трудной.

    Однажды, вспоминая годы своей учёбы, сказал: «А вот в молодости и мне пришлось быть бунтовщиком. В нашей семинарии был инспектор, с которым у нас возникали бесконечные конфликты. Он был слишком придирчивым, а мы - слишком молодыми и не всегда понимали его требования. И постепенно дело дошло до того, что инспектор стал тяжко наказывать большую часть семинаристов. Однажды он посадил в карцер и оставил без обеда человек двадцать учащихся. Нам показалось это наказание несправедливым и жестоким, и мы решили постоять за товарищей. Мы объявили бунт, то есть не пошли после занятий в столовую, а собрались все в актовом зале и молча стояли там.

    К нам пришёл ректор, мы высказали ему свои претензии. Он пробовал нас уговорить, но мы отвечали, что пусть отпустят наказанных и уволят инспектора, только после этого мы разойдёмся. Семинарское начальство, конечно, не хотело подрывать авторитет инспектора и на наше требование не соглашалось. И мы продолжали стоять в актовом зале. В конце концов был вызван епархиальный архиерей. Когда мы узнали об этом, очень обеспокоились. Все семинаристы любили владыку и не хотели его огорчать. Но и сдавать свои, как нам казалось правильные, позиции мы тоже не хотели. Владыка тоже любил нас, и его посещения были праздником для семинаристов. Он очень любил хоровое церковное пение, а в семинарии пели почти все учащиеся. Пели так ладно и задушевно, что владыка слушал нас со слезами, особенно когда мы исполняли «Море житейское», сочинение епископа Ермогена. И вот в тот момент, когда владыка поднимался по широкой лестнице в актовый зал, все воспитанники опустились на колени и запели «Море житейское».

    Все сопровождающие владыку замерли. Владыка остановился в дверях и стоял, слушая пение и не прерывая нас. По лицу владыки потекли слёзы. Многие из нас тоже плакали. Когда мы закончили петь, стали подходить к владыке под благословение. Он всех нас благословлял, и мы, получив благословение, расходились по своим комнатам.

    Никто никому не сказал ни слова. Владыка уехал.

    На следующий день мы узнали, что все наши требования удовлетворены и инспектор отставлен от должности. Но это известие мы приняли без ликования, тихо и спокойно. Мы продолжали заниматься, как будто ничего не произошло. Но для себя всё же сделали надлежащие выводы, пересмотрели своё поведение, стали вести себя сдержанней и одёргивать тех, кто начинал заноситься или некорректно себя вести с преподавателями».

    Окончив семинарию, Феодосии Могилевский поступил учителем во второклассную церковную школу. «Служил я в такой школе, - вспоминал владыка Николай, - в которой не полагалось жалование учителю, а его должны были кормить родители учеников. Сначала мне было непривычно и неудобно каждый день ходить кушать в другую хату, да и родители поначалу встречали не особенно ласково. Но потом и я привык к ним, и они привыкли ко мне. Школьные занятия пошли у меня очень хорошо. Деток я любил, никогда не бил их, да и по своему характеру я не мог этого делать. Старался вразумлять их словом, а если им был непонятен урок, объяснял по нескольку раз, всегда помня, как трудно было первое время учиться мне самому. Со своими учениками я ездил в ночное, на рыбную ловлю и там рассказывал им хорошо запомнившиеся мне ещё в детстве рассказы моей бабушки о святых угодниках Божиих. Времени после учения у меня было достаточно, и я стал собирать сельскую молодёжь и учить её петь народные, а затем церковные песни. Заинтересовались. На спевки стали приходить хлопцы, а за ними потянулись и девушки. Зимой собирались в школе, а летом у кого-нибудь в саду. Потом стали петь в храме. Всем это очень понравилось.

    В селе уменьшились драки, молодые парни стали меньше тянуться к выпивке. Бывало даже, что родители приходили ко мне с жалобами на своих великовозрастных сыновей и просили, чтобы я вразумил их. Проходил второй год моего служения учителем. Селяне оценили мои заботы о детях и юношестве, стали относиться ко мне с уважением, при встрече низко кланяться и называть «господин учитель». Уже не жалели для меня лишнего яичка или крыночки молочка. Всё шло хорошо. И сам я полюбил село, в котором работал, полюбил детей, юношей и девушек и всех селян. Но другая мечта влекла меня от этих прекрасных мест, - во мне окрепло желание поступить в монастырь. Только там, казалось мне, возможно всецело служить Господу, и я решил себя к этому готовить.

    Первым долгом купил толстенную книгу с описанием всех российских монастырей, чтобы выбрать, в какой монастырь поступить. Несколько дней я провёл за чтением этой чудной книги, изучая описание каждого монастыря. Но чем больше я читал, тем труднее становился выбор. Один монастырь казался мне лучше другого. Но вот чтение закончено, а выбор так и не сделан мною. Уже поздним вечером положил я книгу на стол, встал перед иконами и горячо помолился Господу: да направит Он меня Сам, куда Ему угодно. С тем и лёг спать, ни о чём больше не думая.

    Утром, проснувшись, я поблагодарил Господа за ночной отдых, за радость пробуждения и стал одеваться. Ненароком я задел лежавшую на столе книгу о монастырях. Она упала, разогнувшись на какой-то странице. Я поднял и увидел, что разогнулась она на том месте, где начиналось описание Ниловой пустыни Тверской епархии. "Вот и указание Божие, - подумал я, нисколько не сомневаясь, -так тому и быть, иду в Нилову пустынь". И по истечении двух лет служения, в 1902 г., я отправился в этот монастырь. Лето почти кончилось, погода стояла ненастная. Одет я был чрезвычайно бедно - сапоги в заплатах, пальтишко ещё с семинарских времен, короткое и тоже заплатанное, шапчонка неказистая. Я даже боялся в таком виде показываться настоятелю. "Вот, -думаю, - приду к настоятелю, а он посмотрит на меня и скажет: "Откуда такой стрикулист явился?».

    Но идти надо было. Прихожу. Доложили обо мне настоятелю. Зовут прямо в игуменские покои, а я в таких сапогах, что страшно заходить. Дали тряпку, обтёр я их от пыли и грязи и, перекрестившись, вошёл. Настоятель принял меня ласково, обо всём расспросил - кто я, откуда, кто родители мои, какова семья, чем я занимаюсь. Долго говорил со мной, а потом, немного подумав, сказал: "Ну, вот что я тебе скажу, Феодосии, если через год не передумаешь поступать в монастырь, то приходи. И если я ещё буду жив, приму тебя. А сейчас иди, учи своих детишек. Можешь погостить у нас недельки две - посмотришь, как мы живём, помолишься с нами". И благословил меня.

    Я был несказанно рад, получив такое благословение, и, поклонившись в ноги настоятелю, поблагодарил его за отеческую беседу. Он ласково поднял меня и, ещё раз благословив, проводил до выхода. Быстро пролетели две недели. Очень жаль мне было покидать монастырь. Насельники, с которыми я подружился за это время, снабдили меня на дорогу съестными припасами и обещали молиться за моё благополучное возвращение в монастырь в будущем году. Уходил я оттуда, как из родного дома, обласканный настоятелем и братией.

    Вернувшись в село, я снова принялся за учительское дело. Селяне каким-то образом узнали, что я собираюсь оставить их, и огорчались этим. Подходил к концу данный мне на раздумье год. Когда наступило время прощаться с дорогими мне детьми и молодёжью, сердце моё дрогнуло, возникли сомнения: а правильно ли я делаю, что оставляю их? Но желание монашеской жизни пересилило привязанность к селянам. Трогательно было наше прощание.

    Всем селом справили мне одежонку получше и даже снабдили небольшой суммой денег, которые я сразу же, как только попал в город, переслал родителям. И я отправился к месту своего нового служения в Нилову пустынь, унося в сердце своём большую благодарность к провожавшему меня народу».

    В Ниловой пустыни Феодосии был сначала послушником - носил воду, колол дрова, пёк хлебы. Монастырь стоял на острове посреди озера. У монастыря было два парохода, и Феодосия поставили на пароход кассиром. Затем, как имевшего опыт преподавания, назначили в школу для иноков, готовившихся к принятию священного сана. 6 декабря 1904 г. Феодосии был пострижен в монахи с наречением имени Николай в честь Святителя Николая Мирликийского.

    В 1905 г. он был рукоположен во иеромонаха. В 1907 г. поступил в Московскую Духовную семинарию.

    В 1911 г. окончил Академию со степенью кандидата богословия. По благословению ректора Академии епископа Феодора (Поздеевского) исполнял обязанности благочинного академического духовенства. С 1911 по 1912 г. был помощником инспектора Академии.

    В 1912 г. назначен инспектором Полтавской Духовной семинарии, в 1913 г. переведён на ту же должность в Черниговскую семинарию.

    Владыка Николай вспоминал: «...назначили меня инспектором Духовной семинарии в Полтаве. Сперва пришлось трудновато. Студентов 600 человек, и инспекторов они не любят. Очень развита была в семинарии картёжная игра. Здание большое, легко найти в нём укромное местечко, где бы четыре человека могли ночью тайком играть в карты. А пятого выставляли дежурить на лестнице - стоит и как будто книгу читает. Подойдёшь к нему, он сразу разговор об этой книге заводит, а игроки тем временем разбегаются и прячутся. Пришлось однажды, чтобы обличить их, подняться запасным ходом по чёрной лестнице. Они в азарте игры не замечают меня и кричат: "У меня пики!" - "А у меня трефы!". А я подхожу к ним и говорю: "А у меня бубны". Они с криком бегом прятаться в уборную. Вхожу туда - там только трое, а четвёртого нигде нет. Ну, думаю, неужели выскочил в окно с третьего этажа? Даже страшно стало... А сторож показывает мне на печку - смотрю, действительно, на печке сидит семинарист.

    Стащили мы его оттуда всего в пыли и паутине, а он - в слёзы:

    - Теперь меня исключат, а у меня мама только и ждёт, пока я окончу курс.

    Но я никогда никому на них не жаловался. Только сам пожурю, и на этом дело кончается.

    Но всё же сначала они меня не любили. Привезут, бывало, в своих чемоданах из дома сало и едят его потихоньку в Великий пост.

    - Нехорошо, - говорю, - ведь вы - будущие священники!

    А в ответ крики:

    - Совсем мы не хотим быть священниками, а пойдём потом в светское учебное заведение!

    Но всё же сало это я у них отнимал и целую груду кусков относил, бывало, в соседний с нами военный лазарет - пусть раненые едят на здоровье!

    На другой день на белой стене углём карикатура на меня, как я несу это сало.

    - Чей это портрет? - спрашиваю.

    - Не знаем, - говорят, - просто так нарисовано.

    Один раз решили мы не распускать их домой на Рождество, а вместо этого устроить спектакль и вечер с танцами. И вот подбрасывают мне записку: "Умоешься кровью, если не отпустишь на Рождество!"

    Тогда я был посмелее, чем теперь. Вхожу в класс с запиской в руке. Вызываю одного из учеников к доске:

    - Иванов, прочитай-ка, что здесь написано?

    - Умоешься... нет, не могу, неразборчиво написано.

    - Разве? Ну, ты, Петров, попробуй прочитать!

    И тот в смущении отказывается, и третий, и четвёртый... Вижу - стыдно стало. Тогда я сам полным голосом читаю записку.

    - Вот, - говорю, - почерк ясный, всё прочесть можно. Ну, а теперь поговорим. Вот мы только вчера обсуждали вопрос, как вам получше провести Рождество. Решили и спектакль вам устроить, и чтобы повеселиться вы могли. Разве плохо это будет?

    Побеседовали мы хорошо, всё обошлось мирно, и праздниками они остались довольны».

    Далее: Киржач. Исторический очерк - продолжение, часть 3
    В начало

     
    Rambler's Top100