Киржач. Окончание

Дата публикации или обновления 14.10.2016
  • Храмы Владимирской области
  • Создано с использованием книг протоиерея Олега Пэнежко.
  • Города: БоголюбовоВладимирКиржачМуромПокровСуздальЮрьев-Польский

  • Страницы:   1   2   3   4

    Г. Киржач.

    Исторический очерк - окончание

    Умная, смелая, быстрая и жизнерадостная, движимая равно и волей «батюшки», и своим любящим сердцем, сестра Ирина самоотверженно заслоняла своего духовного отца от житейских тягот. По ходатайству друзей Дурылин вернулся в Москву досрочно. Он поселился в Муранове, давал уроки Кириллу Пигареву, правнуку Тютчева по матери. В 1926 г. Нестеров написал портрет Дурылина, назвав его «Тяжёлые думы».

    Лето 1926 г. Дурылин провёл в Коктебеле. В июле он записал:

    «Боль моя не в том, что я не верю в Него, но в том, что не 1 вижу Его, когда видеть было бы спасением ... Не вижу, чтоб и другие видели...». В конце 1926 г. С. Дурылин писал «В своём углу»: «Целые Эльбрусы книг написаны на тему, как надо верить, в похвалу верящим и в обличение неверующих, на всех языках мира, во всех углах мира. И всё-таки никто никогда не ответил, не ответит на самый простой вопрос:

    - Что делать, когда не верится?

    Вера не оттого, что я чётко и верно читаю (всё равно какое: христианское, иудейское, магометанское, буддийское), и не оттого, что читал книги или слушал проповедников веры, и не оттого даже, что видел чудеса, вера оттого, что верится. Это не мысль, не дело, не чувство, не образ, вера - это состояние. Как в физическом мире бывает: «дремлется», «спится», «неможется» -так в духовном мире у человека бывает: «верится».

    Пусть дурны были когда-то и там-то папы, имамы, раввины, бонзы, пусть они были корыстны, алчны, развратны, невежественны, пусть много лжи было в книгах, обрядах и делах веры, но... верилось, - совершенно как в молодости естся, спится, можется, - и пока спится, естся, пьётся, вообще можется, можно спать, можно есть один чёрный хлеб, пить простую воду - и всё хорошо: плохое не замечается, и хлеб вкусен, и вода сладкая, и голый пол мягок: можется. Так человечеству верилось до сих пор - и всё было хорошо: и святые святы, и папы непогрешимы, и мощи благоуханны, и чудеса несомненны... Но вот пришёл какой-то роковой рубеж времён - и не естся, и не пьется, и не спится, - а пища стала не хуже, пожалуй даже лучше, питье не прогоркло, и постель как будто мягче - и, однако, всё худо, всё противно. Неможется: молодость прошла.

    Так пришёл какой-то рубеж для веры. Пий X хуже ли Александра Борджа? И всё католичество наших дней не чище, не просвещённее, не добрее, не безукоризненнее ли католичества средневекового или возрождённого? А вот тогда "верилось", было незаметно, что хлеб гнил, вода мутна, ложе жёстко. Теперь вода очищается с помощью тончайших фильтров, хлеб свеж и хорошо пропечён, ложе гигиенично и удобно, но... не пьётся, не спится! - и оттого всё противно, ненавистно...

    Книги читаем, проповеди слышим, даже дела видим (ну, хотя бы образцовые католические больницы на Западе, колонии прокажённых с Дамианами де Вестерами), но не верится. Всё-таки - не верится. И ни книги, ни люди, ни дела - ничто не помогает.

    - Веруйте: как это прекрасно - верить.

    - Верно, что прекрасно, но... не верится.

    - Веруйте: как это мудро - верить!

    - Верно, что мудро, но... не верится.

    - Веруйте: как это нравственно и благородно - верить!

    - Верю, что блаженно, но... не верится.

    Что поделаешь, чем разрешить этот диалог? Ещё никто этого не придумал. А ведь тут - вся тайна неверия: вера (если она есть) выражается в безличном, без подлежащего, - "верить", которое так же органично, бытийно, крепко, как: "естся, пьётся, спится, зевается"; а увещания, убеждения, призывы к вере, рассуждения о вере, все выражаются в личностной форме, обращающейся к воле человека, его «хочу» или "не хочу", "веруй потому-то и посему-то...", как будто "хочу" или "не хочу" тут что-либо могут.

    Нет, "верилось", долго "верилось" человечеству, и оттого всё были хорошо и была вера, а теперь начинает «не вериться» - и никакие книги, никакие речи и дела не могут переменить "не верится" на прежнее "верится". Что говорить старому человеку, страдающему бессонницей:

    "Спите, полезно спать!" - "Знаю, что полезно, и спал, когда был молод, а теперь вот не спится", - отвечает он. Что поделать с этим ответом.

    Прописать брому? Прописывают, но и бром не действует: "не спится".

    "Вера прекрасна", но... не верится. И с этим никто ничего не поделаешь. Всему человечеству не верится. На Новый 1927 год в мурановской церкви - 8 человек, это на две деревни совсем рядом и несколько – в версте, двух. Да что случилось-то? Батюшки отвечают: "Большевики пришли...". Это всё равно, что сказать: зима пришла потому, что снег выпал. Всё наоборот. Большевики пришли потому, что церковь оказалась не в силах противостоять вражде и насилию, предотвратить назревавшую и всем видимую катастрофу. Построили Ледяной дом вместо жилого - с тёплой печкой, с чистым, "красным углом" для Бога, но и с "уголками" для книг, картин, рояля, игрушек... Мудрено ли, что, озябнув, все разбежались из него?». Снова и снова Дурылин обращается мыслью к тем, кто заблаговременно пытался реформировать церковь «видимую», как Владимир Соловьёв, или искал «невидимую», как добролюбовцы, кто публично и резко выражал свою неудовлетворённость, как Мережковский и Розанов.

    А жизнь идёт в суете и как-то мимо, - «мимо всего пройдено и ничего не остановлено», сетует он, глядя на пустые страницы тетради. Одна из последних записей седьмой тетради - от мая 1927 г.: «Больно жить! Больно сшивать клочки и заплаты на самом себе - это и есть жить...»!

    Он снова уезжает в Коктебель. На этот раз привозит оттуда запах цветущей маслины и нетронутые пером тетради. А по приезде оказывается в Бутырках.

    В новую, на этот раз долгую ссылку с Дурылиным ехала опять сестра Ирина. Она ехала с ним в том же качестве, что и прежде: как его духовная дочь, как его ангел-хранитель, для всех - его жена. Местом ссылки Дурылину был назначен Новосибирск. Но благодаря личному письму Щусева начальнику местного ОГПУ удалось поменять его на Томск. Там университет, фундаментальная библиотека, и Дурылин стал её постоянным посетителем, так что директор библиотеки даже предложил ему службу - заведование гравюрным кабинетом. Пришлось отказаться. В Томске Дурылина одолевали болезни. Всё же в этом ещё, 1927 г. он открыл томскую, восьмую, тетрадь и продолжил «В своём углу». Поздним вечером, когда Ирина укладывается спать - на столе, второй кровати поставить было некуда, - он на оставленном ему кусочке стола раскладывает свои бумажки. И тут, в своём углу, наедине со своими листками и с самим собой, всё ведёт нескончаемый разговор, пытаясь понять, как случилось то, что случилось, - с ним и с Россией... Не забыть записать и то, о чем подумалось ещё днём.

    Досказать то, что ещё не досказалось: близкое и родное, что, не закреплённое на бумаге, растает, как дым, - словно и не было... Записки - лишь часть его, как всегда, обширных планов.

    Он работает над «Суриковым», начатым ещё в Челябинске, над «Лесковым». А Лермонтов всегда с ним: «Лермонтов для меня вечный возврат к себе, в своё «родное», в какую-то сердцевину...». Друзьям с трудом удалось провести через ГАХН (Государственную академию художественных наук) его работу, сделанную ещё в Муранове, - «Из семейной хроники Гоголя». Правда, Гусев, давний приятель, заказал Дурылину воспоминания о Толстом для юбилейного сборника. Это, конечно, отдушина. Дурылин вчитывается в Толстого пристально. Сверяет свои личные от него впечатления с дневником.

    В 1928 г., в Томске, читая только что изданный «Дневник» Блока за 1911-1913 гг., Дурылин выписал поразившие его строки. Блок писал: «От Феодосия Печерского до Толстого и Достоевского главная тема русской литературы - религиозная». С этим Дурылин, конечно, согласен. Он поместил эту и следующую цитату Блока в свой «Угол» вместе со своим комментарием: «Скоро перестанут притворяться в любви к искусству, искусство и религия умирают в мире, мы идём в катакомбы, нас презирают окончательно, - с ужасом примечает Блок».

    В октябре 1930 г. благодаря И.С. Зильберштейну, редактору «Литературного наследства», и с помощью В.Д. Бонч-Бруевича, удалось перебраться поближе к Москве - в Киржач. Зильберштейн заказал Дурылину к 100-летней годовщине смерти Гёте, отмечавшейся в начале 1932 г., большое исследование о нём.

    Оно и вышло в срок в «Литнас-ледстве» под названием «Русские писатели у Гёте в Веймаре». Материалы приходили из Архива Гёте в Веймаре через ВОКС (Всесоюзное общество культурных связей с заграницей). Труд был выполнен Дурылиным за полгода. Чтение готического шрифта при керосиновой лампе и небывалая срочность работы вызвали переутомление.

    Жизнь в Киржаче началась с неприятности. В первый же свой день в Киржаче он попал под обыск у Рачинских. Вместе с хозяином, А.К. Рачинским, был задержан. Сергея Дурылина отпустили, Рачинского увезли в Иваново, и он канул... В 1931 г. к Дурылину, на помощь ему, приезжал С. Никитин, врач-невропатолог, уже тогда рукоположенный в священники, в будущем владыка Стефаний, епископ Можайский, викарий Московской епархии. При всём том жили с улыбкой, радовались малому. Дурылин любил сюрпризы и розыгрыши. На Рождество нарядились Дедом Морозом и Снегурочкой и у края леса, примыкающего к Киржачу, разукрасили елку. Елки тогда были запрещены. Огни, подарки... Наутро на базаре только и разговору о ёлке: дети уверяют, что всё устроил Дед Мороз. Близость к Москве - это лица родных и друзей. И ежедневное ожидание вечернего поезда - не приедет ли кто. В Москве шли аресты... В феврале 1933 г. был арестован Флоренский, на ту пору помощник директора Всесоюзного электротехнического института. В этом же году вторично в лагерях окажется С. Фудель, прошедший длинный путь тюрем и ссылок. Ещё в 1930 г. в свою третью ссылку пошёл С. Сидоров. После четвёртого ареста он будет расстрелян в 1937 г.

    В Киржаче Дурылин читает «Замогильные записки» B.C. Печёрина. В своей тетради он записывает: «Прежде я читал Печёрина для того, чтоб знать, как он пошёл в католичество: теперь читаю его, чтоб знать, как он ушёл из католичества. Вот вся моя история». Так метафорически определяет он свою, мучащую его проблему: своё вступление на «узкий путь» служения Богу и предстоящий уход с этого пути, который свершился внешне, но не внутренне... Уйти Сергей Дурылин не мог. Не мог слиться с толпой хотя бы потому, что «...Гёте не мог бы быть творцом Дарвиновой теории именно потому, что, обладай он всеми знаниями и всем опытом Дарвина, приведшими последнего к его теории происхождения человека, - он, сверх того, хранил бы в себе такой опыт божественности человека, о котором Дарвин и понятия не имел из-за своего уродства и ущерба - и этот опыт божественности человека, ощущаемый и испытываемый в себе самим Гёте, - конечно, никогда не позволил бы ему решить вопрос о происхождении человека так плоско, как решал его Дарвин: как мог поверить Гёте, что он "произошёл от обезьяны", когда он в себе ощущал Ангела? И как легко было Дарвину признать своё «происхождение от неё», если он несомненно ощущал в себе «обезьяну» - непонимание искусства, прекрасного, религиозного, -т. е. ангельского в человеке. "Фауст" с "Прологом и эпилогом на него" - величайшее для Гёте затруднение признать свою генеалогию от обезьяны, у Дарвина - никакого ни своего, ни чужого "Фауста" не было, а стало быть, и затруднения для «обезьяны» не оказалось! Без "Фауста", без 9-й симфонии, без фресок Микеланджело (они ведь не существовали ни для него, ни в нём) как легко было Дарвину поверить, что он - от обезьяны: нет у него - нет и у неё. Общее «нет», родство по этому "нет". Оба "в нетях". У Гёте же - "слепительное Да". И какая гадость, какой ужас, что на опыте ущербников и уродов - возникает наука о здоровом человеке, - и какое безумие!..».

    Два человека шли рядом по жизни. Очень разные. Они по-разному понимали то главное, что было в их жизни - своё служение Богу. Как-то Сергей Николаевич спросил Ирину Алексеевну:

    «Ты хотела бы быть богатой?» Она ответила: «Нет, вон висит на колышке одно платьице, другое на мне - и довольно». - «Почему?» - «Богатство лишает нас свободы, а я бы хотела оставаться свободной». - «Зачем?» - «Чтобы всегда быть там, где я нужна людям». - «И давно так стала думать?» - «Всегда так думала...». Для внешних Ирина Алексеевна представлялась женой Сергея Дурылина. Это её положение жены, облегчавшее ей общение с окружающими и властями, они закрепили юридически в Киржаче перед отъездом в Москву.

    В конце 1933 г. Дурылин вернулся наконец в Москву. Но при переезде сгорел багаж, вместе с пакгаузом, никогда до этого не горевшим, - бесценные рукописи, книги с автографами... Ирине Алексеевне пришлось положить Дурылина в Новодевичью нервную клинику. Выдержал там всего восемь дней. Прослышали, что он батюшка: покоя никакого... Однажды на книжном развале Ирина Алексеевна увидела комплект театрального ежегодника, отдала за него последние деньги... Дурылин как увидел его, так и впился: Всю жизнь хотел купить, не было денег... И стала понемногу оживать его душа. Это было как перст Божий. Ежегодник указал путь, каким надлежало следовать дальше... (Увлечению театром Дурылин отдался с тем большей страстью, что оно тронуло живые струны воспоминаний: рассказы матери о театральных людях, юношеские впечатления от встречи с Малым и Художественным театрами. Для Дурылина воспоминание - очищение души: «Вспоминать - значит прощать. Обвинительные речи, обращенные к прошлому, всегда лживы: прошлое молчаливо; не званное на суд, оно не может ничего сказать в свою защиту... Если нет сил прощать, не надо и вспоминать».

    С середины 1930-х гг. Дурылин - старший научный сотрудник Музея Малого театра. С1934 г. - член Союза советских писателей. Он продолжает давно задуманную серию фундаментальных исследований «Из истории литературных отношений России и Западной Европы» по неизданным источникам. Тогда же он обращается к работам, которые относятся к области театроведения: Пушкин, Островский, Горький на сцене. Переход к театроведению совершился у Дурылина естественно, поскольку он не мыслил себе углублённого занятия драматургией без чёткого представления о её сценическом воплощении.

    В сентябре 1942 г. в Болшеве, работая над главами «Родное пепелище» и «Родные тени», он сделал горькую запись. Осознавая, что, верно, ему уже не написать книги воспоминаний, он пишет: «Сердце глохнет и, не научась забывать, приучилось молчать. "Молчи, скрывайся и таи..."».

    В 1944 г. по ходатайству Института мировой литературы, где с 1938 г. Дурылин работал в Лермонтовской и Толстовской группах, ему присвоили учёную степень доктора филологических наук - без защиты диссертации, и год спустя Дурылин занял кафедру истории русского и советского театра в ГИТИЗе, одновременно он старший научный сотрудник в Институте истории искусств. В 1949 г. награждён орденом Трудового Красного Знамени.

    Ощущение, что и для Дурылина по возвращении его из ссылки наступила пора не только новых тем, театральных, но и «подмена» старой темы - в литературоведческих трудах. Он верен своим прежним привязанностям, своим героям. Но ведь тот религиозный аспект, который интересовал его наперёд всего в его занятиях и Гоголем, и Лермонтовым, и Толстым, и Леонтьевым, оказался теперь закрыт.

    Дурылин очень многое отдал для того, чтобы иметь возможность спокойно работать «в своём углу». Этим «своим углом» стало Болшево, дом, который построила Ирина Алексеевна, используя рамы разбираемого Страстного монастыря в Москве.

    В 1936 г. из Мурома в Киржач приехал иеромонах Андрей (Борис Яковлевич Эльбсон, 1896-1937). Он служил в московских храмах Кира и Иоанна, Святителя Николая в Подкопаях, был духовным сыном oптинского старца Нектария, был духовно близок священномученику Сергию Мечёву. 23 февраля 1937 г. арестован в Киржаче по делу владыки Арсения (Жадановского), обвинён в «активном участии в контрреволюционной организации церковников-нелегалов «Истинно Православной Церкви»», расстрелян 27 сентября 1937 г.

    В 1952 году, в ноябре, он написал на листочке Ирине: «Четверть века назад... был тогда такой же серенький денек, как сегодня... как вот сейчас, в полдень, ровная осенняя спокойная погода.

    Я вышел и встретил тебя... и вот с этой встречи началась новая жизнь, и вот уже четверть века эта жизнь вся обласкана, озабочена, отеплена, выношена, выстрадана, выпасена тобою, - одной тобою».

    Жизнь подходила к концу. Кругом шумела уже другая жизнь. Страна изменилась непоправимо.

    Очень многого в этой новой жизни Дурылин принять не мог. Он писал: «Великое в шуме не родится. Недаром великая вера - выходила из пустыни, из молчания неба и земли, обручённых в союз тайны...Недаром великое в русской литературе - всё из тишины полей и усадеб... "Тишина" дала Пушкиных, а "шум" даёт Маяковских. Пришедший же из тишины Есенин, не найдя "тишины" для своих песен, нашел страшную тихмень петли: довольно было с него "шума" Москвы, Берлина, Парижа, Нью-Йорка! Как страшен будет мир без тишины!».

    Когда Ирина Алексеевна умирала, её сестра А.А. Виноградова спросила её: «Как тебя хоронить?» Она ответила: «Как Елену Григорьевну...» (монахиню Феофанию, жившую в Болшевском доме). Для Александры Алексеевны это было подтверждением её догадки, что брак Ирины Алексеевны с Дурылиным был аскетическим.

    Многолетние гонения привели к тому, что в городе были закрыты и осквернены все храмы и разрушена кладбищенская Успенская церковь. Богослужения совершались в единственном храме, в подгороднем с. Заболотье, в советское время вошедшем в черту города. Во всём районе в 1984 г. действовали только два храма.

    На землях Киржачского и Кольчугинского районов разрушены храмы с. Богородского (Киржачский район), Никольский Данутинского погоста, Пророка Илии в с. Ильинском, Покровский в с. Жерославском (построен в 1802 г. владелицей села Ириной Антоновной Стромиловой; нет уже и самого села), Троицкий (1819) в с. Олисавино, Никольский (построен в 1802 г.) в с. Кривдино, Успенский в с. Дубках, Воскресенский (1841) в с. Тютьково, Покровский Покровского погоста на Вольге (с. Ваулово). Разрушены храмы Успенский (1771) Кумошенского погоста, Богородицерождественский (1785) с. Фомино, с. Богородского, с. Беречино, с. Белавки.

    В советское время разрушены две каменные церкви в с. Ново-Бусино, построенные владельцем села Иваном Александровичем Небольсиным, - Смоленской иконы Божией Матери (1787) и Усекновения Главы Иоанна Предтечи (1794), тёплая, под колокольней. В 1930-х гг. в с. Семёновское на р. Шерне разрушена каменная церковь Успения Пресвятой Богородицы, построенная в 1816 г. на месте деревянной.

    В середине XVI - начале XVII в. село принадлежало роду князей Шуйских. В 1556 г. с. Семёновским владел Фёдор Иванович Скопин Шуйский (ум. 1557, погребён в Рождественском соборе в Суздале). В 1533 г. он был воеводой в Вязьме, в 1537 и 1540 гг. - воеводой в сторожевом полку в Коломне, а затем на Плёсе. В1541-1544 гг.- воевода в Костроме. В 1544 г. возведён в бояре.

    В 1543 г. Фёдор Иванович вместе с князьями Иваном и Андреем Михайловичами Шуйскими, в малолетство царя Иоанна Васильевича, будущего Грозного, свергнув близкого царю боярина И.Ф. Вельского и митрополита Иосафа, фактически управлял Московским государством. В «Истории России с древнейших времён» известный историк СМ. Соловьёв писал: «В ночь со 2 на 3 января Иван Вельский был схвачен на своём дворе и утром на другой день отослан на Белоозеро в заточение; но живой он был страшен и на Белоозере, и потому в мае трое преданных Шуйским людей отправились на Белоозеро и умертвили Вельского в тюрьме. Двоих главных советников Вельского разослали по городам: князя Петра Щенятева в Ярославль, Ивана Хабарова в Тверь; Щенятева взяли у государя из комнаты задними дверями.

    Митрополит Иоасаф был разбужен камнями, которые заговорщики бросали к нему в келью; он кинулся во дворец; заговорщики ворвались за ним с шумом в спальню великого князя, разбудили последнего за три часа до свету; не найдя безопасности во дворце подле великого князя, приведённого в ужас, Иоасаф уехал на Троицкое подворье, но туда за ним прислали детей боярских, новгородцев с неподобными речами; новгородцы не удовольствовались одними ругательствами, но чуть-чуть не убили митрополита, только троицкий игумен Алексей именем св. Сергия да боярин князь Димитрий Палецкий успели удержать их от убийства; Иоасафа взяли наконец и сослали в Кириллов Белозерский монастырь, на его место возведён был в митрополиты новгородский архиепископ Макарий; мы видели, что новгородцы всем городом участвовали в низвержении Вельского и Иоасафа; видно также, что Макарий и прежде имел связь с Шуйским.

    Иван Шуйский недолго жил после этого; власть перешла в руки троих его родственников - князя Ивана и Андрея Михайловичей Шуйских и князя Федора Ивановича Скопнна-Шуйского; между ними первенствовал князь Андрей, уже известный нам по своим сношениям с удельным князем Юрием. По свержении и смерти Вельского у Шуйских не могло быть соперника, сильного по собственным средствам; но опасность являлась с другой стороны: великий князь вырастал и могли выступить на сцену люди, страшные не собственными силами, но доверенностию государя, теперь уже не младенца; и вот Шуйские сведали, что расположением Иоанна успел овладеть Фёдор Семёнович Воронцов, брат известного Михаила Семёновича - приближённого отца Иоанна Грозного, Василия III. 9 сентября 1543 г. трое Шуйских и советники их - князь Шкурлятев, князья Пронские, Кубенские, Палецкий и Алексей Басманов - взволновались в присутствии великого князя и митрополита в столовой избе у государя на совете, схватили Воронцова, били его по щекам, оборвали платье и хотели убить до смерти; Иоанн послал митрополита и бояр Морозовых уговорить их, чтоб не убивали Воронцова, и они не убили, но повели с дворцовых сеней с позором, били, толкали и отдали под стражу.

    Государь прислал опять митрополита и бояр к Шуйским сказать им, что если уже Воронцову и сыну его нельзя оставаться в Москве, то пусть пошлют их на службу в Коломну. Но Шуйским показалось это очень близко и опасно; они сослали Воронцовых в Кострому... и сами Шуйские обходились теперь с Иоанном не так, как прежде их старшие, с их ведома пестуны Иоанновы позволяли себе те поблажки, о которых говорит Курбский. Новое положение Иоанна в тринадцатилетнем возрасте видно уже из того, что при описании свержения князя Вельского и митрополита Иоасафа об Иоанне сказано только, что он сильно испугался; при описании же происшествия с Воронцовым говорится, что Иоанн уже ходатайствовал у Шуйских за своего любимца. Поступок Шуйских с Воронцовым был последним боярским самовольством; неизвестно, как, вследствие особенно чьих внушений и ободрений, вследствие каких приготовлений тринадцатилетний Иоанн решился напасть на Шуйского - иначе нельзя выразить тогдашних отношений. Молодой великий князь должен был начать свою деятельность нападением на первого вельможу, и это нападение будет такое, к каким приучили его Шуйские: 29 декабря 1543 г. Иоанн велел схватить первого советника боярского, князя Андрея Шуйского, и отдать его псарям; псари убили его, волоча к тюрьмам; советников его - князя Федора Шуйского, князя Юрия Темкина, Фому Головина, который позволил себе известный нам поступок с митрополитом, и других - разослали». Фёдор Иванович Скопин-Шуйский скоро возвратился ко двору.

    В 1546 г. князь Фёдор был воеводой в правой руке у князя Юрия Васильевича (брата Иоанна Грозного). В1547 г. после страшного московского пожара князь Фёдор Иванович Скопин-Шуйский и некоторые другие лица не только уверяли царя в виновности Глинских (родственники матери царя Иоанна), но и возбудили против них народ до такой степени, что один из Глинских сделался жертвой разъярённой черни. Молодой Иоанн Грозный пощадил князя Фёдора Ивановича Скопина и его единомышленников, быть может потому, что в их числе были духовник Иоанна Грозного, протоиерей Феодор Бармин, и дядя царицы Анастасии Романовны Григорий Юрьевич Захарьин... Но власть Глинских к ним не перешла. В 1847-1551 гг. Ф. И. Скопин-Шуйский - воевода сторожевого полка в Коломне. В 1548,1953 и 1555 гг. оставался в отсутствие государя «ведать Москву» с ближайшим родственником царя, князем Василием Андреевичем. В 1557 г. князь Фёдор Иванович перед смертью принял схиму с именем Феодосия».

    Сын его Василий Фёдорович Скопин-Шуйский в 1577 г. был воеводой Большого полка в Ливонском походе, в том же году пожалован в бояре. В 1582 г. В.Ф. Скопин Шуйский наравне с Иваном Петровичем Шуйским был главным воеводой и защитником Пскова от войск польского короля Стефана Батория. В1587 г. назначен наместником в Каргополь. В царствование сына Иоанна Грозного, Феодора Иоанновича, когда усилилась вражда между Шуйскими и Борисом Годуновым, Шуйских обвинили в измене государю, взяли под стражу и разослали в отдалённые места, но Василию Фёдоровичу дозволили жить в Москве.

    В 1591 г. он снова был наместником Каргопольским, в 1593 г управлял Владимирским судным приказом, в 1595 г. скончался, приняв схиму с именем Ионы.

    В 1623 г. в с. Семёновском уже стояла деревянная трёхпрестольная церковь «Успения Пречистой Богородицы с приделами Святителя Николая Мирликийского, Симеона Иерусалимского, да святой великомученицы Екатерины». В 1638 г. Семёновское перешло во владение Троице-Сергиева монастыря.

    В с. Семёновское-Шуйское Александровского уезда Владимирской губернии в семье священника родился Николай Максимович Меморский (1820-1869), и сам в будущем священник. Он описал историю родного села во «Владимирских губернских ведомостях», в №№ 6 и 7 за 1850 г. напечатаны его статьи «Село Семёновское-Шуйское» и «Писчебумажная фабрика при с. Семёновское-Шуйское». В1840 г. он окончил Вифанскую Духовную семинарию, в 1842 г. рукоположен во священника, служил в храмах Переславля. Здесь провёл почти всю жизнь, в Переславле и умер. Отец Николай Меморский был одним из первых краеведов в г. Переелавле-Залесском. В1848-1852 гг. о. Николай Максимович Меморский сотрудничал во «Владимирских губернских ведомостях», публикуя статьи по истории переславских храмов («Горицкий кафедральный Успенский собор в Переславле-Залесском» (1849), «Борисоглебская церковь в Переславле-Залесском» (1851) и т.д.

    В 2000-х гг. церковь с. Семёновского-Шуйского воссоздаётся по старым чертежам, но уже на новом месте, на окраине пос. Горка.

    В 1911 году фабрикант А.А. Ганшин, в юности друживший с В.И. Лениным и помогавший ему в печатании революционной литературы, построил ткацкую фабрику, около которой сложился посёлок Горка.

    В 1990-х гг. началось возрождение религиозной жизни, на землях Киржачского района вновь ведётся монашеская жизнь в двух монастырях, восстанавливаются храмы в сёлах Ельцы, Филипповское, Заречье, Борисоглебский Погост, Андреевский Погост. Построена каменная церковь в с. Васильево.

    В советское время была разрушена деревянная часовня в д. Никифорове, на средства прихожан на её месте в настоящее время возводится новый деревянный храм. В с. Барсов по проекту архитектора Р. Колганова строится новый каменный храм Благоверного князя Александра Невского.

    Часовни-столпы, построенные в XIX в., сохраняются и поддерживаются силами жителей в д. Петряево, Старово, Ефремове. В 2000-х гг. построена часовня в д. Красный Огорок.

    В начало


    Как вылечить псориаз, витилиго, нейродермит, экзему, остановить выпадение волос

    Комментарии к странице

     
    Rambler's Top100