Киржач. Продолжение, ч. 3

Дата публикации или обновления 14.10.2015
  • Храмы Владимирской области
  • Создано с использованием книг протоиерея Олега Пэнежко.
  • Города: БоголюбовоВладимирКиржачМуромПокровСуздальЮрьев-Польский

  • Страницы:   1   2   3   4

    Г. Киржач.

    Исторический очерк - продолжение, часть 3

    20 октября в Чернигове архимандрит Николай (Могилевский) был Рукоположен во епископа Стародубского, викария Черниговской епархии. С 6 августа 1923 г. назначен епископом Каширским, викарием Тульской епархии. С 19 октября 1923 г. он управлял Тульской епархией. Боролся с обновленчеством. В 1924 г. во время пребывания в Москве арестован и заключён с группой епископов в Бутырскую тюрьму, через 2 недели отпущен. 8 мая 1925 г. арестован. 16 сентября 1927 г. назначен на Орловскую кафедру. В 1932 г. снова арестован, пять лет провёл в лагерях (в том числе в ИТУ, устроенном в Сарове).

    Постановлением коллегии ОГПУ от 7 декабря 1932 г. епископ Николай был осуждён по статье 58-10 УК РСФСР на 5 лет лишения свободы. Через четыре месяца после вынесения приговора владыку из Воронежа отправили в Mopдовию в г. Темников, оттуда в Чувашию в г. Алатырь и, наконец, в Саров... В течение пяти лет пребывания владыки в лагерях ему помогала его духовная дочь Вера Афанасьевна Фомушкина, хорошо знакомая ему по Орлу. Она решила, что не должна оставлять своего духовного наставника в трудное время, и, оставив всё, последовала за ним. Вера Афанасьевна приезжала в те пункты, куда этапировали владыку, находила верующих людей, которые помогали кто чем мог в эти голодные годы, собирала милостыню и передавала владыке передачи, которыми он делился с другими заключёнными. Впоследствии Вера Афанасьевна приняла монашеский постриг с именем Варвара, а перед кончиной - схиму. Скончалась 30 июня 1974 г. в Покровском монастыре в Киеве.

    Вспоминая свои странствия по лагерям, владыка много рассказывал о Сарове, где он пробыл довольно долгое время: «После закрытия и разорения монастыря в его помещениях был образован исправительно-трудовой лагерь, в который я и попал. Когда я переступил порог этой святой обители, сердце моё исполнилось такой невыразимой радости, что трудно было её сдержать. "Вот и привёл меня Господь в Саровскую пустынь, - думал я, - к преподобному Серафиму, к которому в течение моей жизни неоднократно обращался я с горячей молитвой". Я перецеловал в монастыре все решёточки и все окошечки. В те времена была ещё цела келья преподобного Серафима.

    В этом лагере было много лиц духовного звания. Был там иеромонах из Петербурга о. Вениамин (фон Эссен). Он был замечательным художником. Лагерное начальство учитывало способности и таланты заключённых, и ему было поручено писать плакаты и даже картины для оформления лагеря и каких-то учреждений. В его распоряжение отвели большую светлую комнату и предложили подобрать способных помощников. Отец Вениамин, воспользовавшись доверием, подобрал себе помощников из духовного звания, в число которых попал и я. Это была великая милость Божия!»

    В 1937 г. владыка был освобождён, но назначения не получил. Он жил сначала в Егорьевске, потом в Киржаче. Отсюда вызван в Москву для помощи в делах Патриархии, в 1941 г. возведён в сан архиепископа. В том же году арестован и выслан на пять лет в Казахстан. Владыка Николай был направлен в г. Актюбинск, а оттуда через три месяца в г. Челкар Актюбинской области. Челкар представлял собой небольшое поселение в глухой пустыне на железнодорожной станции, состоявшее из маленьких глинобитных домишек. Летом эта пустыня с её сыпучими песками и горячими ветрами казалась безжизненной, зимой ледяная пурга и трескучий мороз были хозяевами в бескрайней и унылой местности. Когда много лет спустя владыке задали вопрос: «Как он отнёсся к этому переселению? Не было ли в его сердце ропота или обиды?» -владыка отвечал: «На всё воля Божия.

    Значит, было необходимо перенести мне это тяжёлое испытание, которое закончилось большой духовной радостью. Господь не посылает испытаний сверх сил никому. Так и мне Он всегда посылал испытания, а вслед за ними духовные радости». На тяготы и злоключения, перенесённые в ссылке, владыка никогда не жаловался, а если и приходилось ему об этом рассказывать, то не для того, чтобы ему посочувствовали, а как назидание. «А вы подумайте, что будет, если человек всю жизнь станет проводить в неге и довольстве, в окружении близких и родных людей? Такая жизнь может отрицательно подействовать даже на самую благочестиво настроенную христианскую душу. При такой жизни неизбежно развивается самодовольство, тщеславие, а за ними и гордость. Жизнь, пресыщенная благами земными, приводит к окаменению сердца, к охлаждению любви к Богу, к ближнему.

    Человек от излишеств становится жестоким, не понимающим чужого горя, чужой беды... Нужно помнить, что Бог, по изгнании человека из рая, сказал ему: «В поте лица будешь добывать хлеб свой». А слова Божий не бывают тщетными. Сам Господь во время Своего странствия на земле не знал, где главу приклонить, а ведь мог умолить Отца, и Он дал бы Ему миллионы Ангелов. И нам заповедал Господь идти тесным путём и входить узкими вратами в Царство небесное». Владыка ехал на вольную ссылку, но в арестантском вагоне. На станцию Челкар поезд прибыл ночью. Охранники вытолкали владыку на перрон в нижнем белье и рваном ватнике. Его немудрёный багаж, растерянный ещё по предыдущим пересылкам, теперь совершенно растаял. В руках у владыки было только удостоверение, с которым он должен два раза в месяц являться в местное отделение НКВД на отметку.

    Оставшуюся часть ночи владыка пересидел на вокзале. Настало утро. Надо было куда-то идти. Но как идти зимой в таком виде? Да и идти было некуда. Владыке пришлось обратиться за помощью к старушкам, и на его просьбу откликнулись добрые женские сердца. Старушки подали ему - кто штаны, кто телогрейку, кто шапку, кто залатанные валенки. Бедного старика, так ласково просившего помочь ему, кое-как одели и обули. Одна старушка приютила его в сарае, где у нее находились корова и свинья. Владыке в то время шёл уже 65-й год. Голова его была бела, и вид его невольно вызывал сострадание. Владыка пытался устроиться на работу, но никто не брал его, - он выглядел старше своих лет. Он вынужден был собирать милостыню, чтобы не умереть с голоду.

    Впоследствии, когда духовные чада спрашивали у владыки: «Почему вы не сказали старушкам, которые дали вам одежду, что вы - епископ? Наверняка нашлись бы верующие люди, которые помогли бы», - владыка отвечал: «Если Господь посылает крест, Он же и силы даёт, чтобы его нести, Он же его и облегчает. В таких случаях не должна проявляться своя воля, нужно всецело предаваться воле Божией. Идти наперекор воле Божией недостойно христианина.

    Почему наши кресты кажутся нам иногда особенно тяжёлыми? Потому что мы противимся Божественному промыслу, пытаемся сами своими силами изыскивать себе облегчение, но не получаем его в таких случаях, терпение наше иссякает, и мы начинаем тяготиться своим крестом. А если свой крест нести терпеливо, с надеждой на помощь Божию, то никогда он не будет невыносимо тяжёлым, и после того, как человек терпеливо перенесёт посланные ему испытания, Господь посылает духовную радость».

    Так до глубокой осени 1942 г. владыка продолжал влачить нищенское существование.

    Физические силы его были на исходе. От недоедания и холода у него развилось худосочие, тело его было покрыто нарывами, от грязи завелись вши. Силы покидали не по дням, а по часам...

    И вот пришёл момент, когда иссякли последние силы и владыка потерял сознание. Очнулся он в больнице, в чистой комнате, в чистой постели. Было светло и тепло, над владыкой склонились люди. Он закрыл глаза, решив, что всё это ему кажется. Один из склонившихся проверил пульс и сказал:

    - Ну вот, почти нормальный! Очнулся наш дедушка!

    Слова эти были сказаны с такой радостью, что владыке показалось, что их произнёс какой-то очень близкий ему человек. Он снова открыл глаза и тогда только понял, что это ему не кажется, что это не сон, а всё происходит наяву, что он в больнице, и радость охватила его от мысли, что он может какое-то время полежать в этой прекрасной обстановке. Истерзанное сердце его и измождённое тело нуждались в отдыхе. Поправлялся владыка медленно. А когда поднялся с постели, сразу же стал стараться принести пользу окружающим. Кому воды подаст, кому судно принесёт, кому постель поправит, кому скажет доброе слово.

    В больнице полюбили доброго старичка. Все стали называть его ласково: «Дедушка». Но только один молодой врач знал трагедию этого «дедушки», знал, что, выпиши его из больницы, он опять пойдёт просить милостыню и жить рядом с коровой и свиньёй. Врачу было жаль «дедушку», и он держал его в больнице, сколько это было возможно. Но шла война, и каждая койка была на учёте. И вот настал день, когда врачу предложили выписать «дедушку» из больницы. Загрустил владыка - так он свыкся с больными, с врачом, с медсестрами и нянечками. Да и куда ему было идти? Он стал молиться Господу, снова отдавая себя в Его волю: «Куда Ты, Господи, пошлёшь меня, туда и пойду!» К выписке «дедушки» готовилась вся больница. Ему принесли почти целые, только чуть залатанные валенки, подштопанное, но совершенно чистое бельё, брюки и куртка тоже были совсем приличного вида, а шапка, которую принес молодой врач, была просто роскошная. Из скудных больничных пайков выделили на первое время немного съестного.

    Перед самым выходом из больницы владыка надел все свои обновки. И вот, когда все собрались проститься с добрым «дедушкой», вошла нянечка и сказала:

    - Дедушка, за вами приехали!

    - Кто приехал? - спросили все разом.

    - Да тот самый татарин, который вам иногда передачи приносил, разве не помните?

    Конечно, владыка не мог забыть, как регулярно, через каждые десять дней, ему передавали от какого-то незнакомого ему татарина пару татарских лепёшек, несколько яиц и несколько кусочков сахара. И ещё знал владыка, что именно этот татарин подобрал его, полуживого, без памяти лежавшего на дороге, и отвёз в больницу.

    Ошеломлённый владыка пошёл к выходу. Действительно, у больничных дверей стоял татарин с кнутом в руках.

    - Ну, здоров, бачка! - сказал он и добродушно улыбнулся.

    Владыка тоже поздоровался с ним. Вышли на улицу, татарин посадил владыку в сани, сел сам, и они поехали. Был конец зимы 1943 года.

    По дороге они не разговаривали. Владыка не мог говорить от переполнявших его чувств. «Слава Тебе, Господи! Слава Тебе, Господи!» - только и мог он мысленно повторять. Сани остановились у домика татарского типа. Татарин помог владыке слезть с саней и завёл его в дом. Их встретила женщина. Татарин только посмотрел на неё, и она моментально ушла, как потом оказалось, приготовить пищу и чай, которые вскоре появились на столе. После ужина и чая, когда душа владыки немного успокоилась, начался разговор между этими двумя людьми, жизненные пути которых пересеклись по Божественному промыслу.

    - Почему вы решили принять участие в моей жизни и так милостиво отнеслись ко мне? Ведь вы меня совсем не знаете, - поинтересовался владыка.

    - Надо помогать друг другу, - ответил татарин, - Бог сказал, что мне надо помогать тебе, надо спасать твою жизнь.

    - Как сказал вам Бог? - изумлённо спросил владыка.

    - Не знаю как, когда я ехал по делам, Бог сказал мне: «Возьми этого старика, его нужно спасти».

    Хозяин домика имел связи и устроил так, что через некоторое время в Челкар приехала Вера Афанасьевна, которая была сослана, но в другую местность. Она не стала скрывать, кем был «дедушка», которого заботливо выходили челкарцы. Уже подходил к концу 1943 г. Отношение властей к Православной церкви переменилось, и жители Челкара стали хлопотать о построении молитвенного дома. А пока владыка служил как простой священник, крестил, венчал и отпевал в доме одной женщины, потерявшей на войне мужа и двоих сыновей. 19 мая 1945 г. владыка Николай был освобождён досрочно. В том же году назначен архиепископом Алма-Атинским и Казахстанским, в феврале 1955 г. возведён в сан митрополита.

    В Киржаче после ссылки служил протоиерей Вениамин Воронцов (1892-1959), будущий митрополит Ленинградский Елевферий. Он родился в 1892 г. в семье священника Никольской церкви с. Ромашково (ныне Одинцовский район Московской области) о. Александра Воронцова. Окончил Московскую Духовную семинарию и академию, в 1915 г. ректором академии епископом Волоколамским Феодором Поздеевым рукоположен в сан священника и назначен священником Покровского храма Мар-фо-Мариинской обители в Москве. В1929 г. о. Вениамин арестован и на четыре года выслан в северный край. Вернувшись, служил в различных храмах Ивановской области. В 1937 г. снова арестован. В 1943 г. возвращён из ссылки по ходатайству патриаршего местоблюстителя, митрополита Сергия (Страгородского), в том же году пострижен в монашество с наречением имени Елевферий, на следующий день рукоположен во епископа с назначением на Ростовскую и Таганрогскую кафедру. В 1945 г. епископ Елевферий ездил в Харбин, чтобы привести в единство с Русской Православной Церковью православные приходы в Китае. С1946 г. -экзарх Московского патриарха в Чехословакии, архиепископ, с 1948 г. митрополит, с 1955 г. митрополит Ленинградский. В1959 г. скончался от инфаркта.

    В Киржаче в ссылке жил с 1930 по 1933 г. священник Сергий Дурылин. В ссылке его добровольно сопровождала, по благословению московского старца о. Алексея Мечёва, духовная дочь, Ирина Алексеевна Комиссарова, сестра мечёвской общины. И в то время, и веками ранее, русские женщины сопровождали своих мужей или духовных отцов в ссылки. Добровольно, как нечто само собой разумеющееся, осуществляли подвиг христианской любви. Писатель, искусствовед и философ Сергей Дурылин был рукоположен в сан диакона епископом Феодором (Поздеевским) 8 марта 1920 г. в Троицком храме Московского Данилова монастыря, а 15 марта того же года - в сан священника целибата. Этим решительным поступком Дурылин обязан глубоко им почитаемому о. Алексею Мечёву, настоятелю церкви Святителя Николая в Кленниках, на Маросейке.

    6 декабря 1922 г. из Владимирской тюрьмы Дурылин писал И.А. Комиссаровой: «Пойми ты меня, дорогая дочь моя духовная: я горячо батюшку люблю и уважаю его... По его благословению я не пошёл в монахи и принял священство, - значит, переменил всю свою жизнь. Все важные шаги моей жизни я не совершал без него... Одного его слова мне достаточно, чтобы поступить, как он велит...». И на Маросейку, в церковь Николы в Кленниках, в качестве священника Дурылин пришёл по слову Мечёва. В письме Дурылину в челябинскую ссылку, от 16 августа 1923 г., его прихожанка и друг Е.В. Гениева, только что вернувшаяся с могилы Мечёва, умершего 9 июня, вспоминает сказанное им однажды о Дурылине: «Вот как-то раз, уехавши от меня, Сергей Николаевич пишет: "Меня зовут в Оптину, в Абрамцево. Думаю туда и сюда съездить". А я отвечаю: "Никуда тебе не надо. Приезжай на Маросейку". Приехал и был Доволен. Его никто не знает, как я».

    Дурылин рассказывал: «В памятный для меня час, когда о. Алексей на исповеди, в кабинете, решил, что мне должно быть священником, я принял его волю с радостью и покорностью. На столе стоял портрет о. Анатолия <оптинского старца, Духовника Сергея Дурылина>. Батюшка прочёл мою мысль, мгновенно озникшую во мне при взгляде на портрет: "Как же я без ведома моего старца, о. Анатолия, принимаю такое важное решение?" - и ответил моим мыслям, а не словам: "Напишем о. Анатолию. Он благословит", - и действительно, через две недели, несмотря на всю неверность и почти невозможность тогда письменных сношений, я уже получил ответ от о. Анатолия -тот самый, о котором мне сказал о. Алексей». Этот «беспроволочный телеграф», заключает Дурылин, было «благодатное таинство старчествования», и о. Алексей – тот же «оптинский старец, только живший в Москве»... Мечёв говорил о себе: «Бог дал мне твёрдую детскую веру». Сын регента Чудовского митрополичьего хора, Алексей Мечёв рос вблизи митрополита Филарета, под влиянием его личности, и даже в благородном внешнем облике его находили схожесть с Филаретом. Как и старец Анатолий, «маросейский батюшка» был сама Любовь, всегда готовая скорби ближних переложить на свои плечи. Говорил: «Я помолюсь, а ты - забудь...». Он и день свой начинал с молитвы оптинских старцев. Дурылин написал о Мечёве, что это был единственный в Москве человек, которому можно было сказать всё, «твердо зная, что он поймёт». Бердяев признавался, что именно через Мечёва он всегда чувствовал свою связь с Церковью.

    По благословению патриарха Тихона в Кленниках ещё в 1919 г была создана сестринская община. Сестры, в их числе Ирина Комиссарова - Белая Ирина, как её тут называли в отличие от другой, Чёрной Ирины, - ходили по домам, обмывали и обстирывали тифозных, по субботам разносили нуждающимся пайки из средств церкви... И поскольку вокруг Мечёва группировалась интеллигенция, врачебная и всякая иная помощь налаживалась быстро и надёжно. «Маросейка» стала свободно сложившимся сообществом. Флоренский назовёт её «дочерью Опти-ной пустыни» по самому духовному смыслу своему. «Тут жизнь строилась на духовном опыте. Отец Алексей учил своей жизнью, и всё вокруг него жило, каждый по-своему и по мере сил участвовал в духовной жизни всей общины». Ирина вспоминала о днях начала священнического служения о. Сергея Дурылина: «Это был самый разгар в народе бедствий, болезней и голода. "Батюшка", как все его звали, - о. Алексей Мечев, очень хороший, - подобрал себе штат священнослужителей, хороших проповедников с высшим образованием, и руководил ими.

    Совершались службы, особые, по древнему уставу, ночные богослужения для подкрепления и ободрения народа...». Храм отапливался, многие приходили сюда и просто отогреться. Каждый из сослужителей батюшки имел свой день, в который совершал Божественную литургию, а накануне служил вечерню и утреню. После вечерни - беседа. Дурылин рассказывал об оптинских старцах. Два раза в неделю занимался с детьми - в Кленниках были детский приют и начальная школа для детей несостоятельных родителей. Должно бы время оставаться и на себя, - не оставалось... Четырёхметровая комната, в которой он жил, не запиралась: «вечные стуки...». Народ на приём к о. Сергию валил валом, «просьбы, слёзы - переворачивали всю душу...». Дурылин недосыпал, недоедал, деньги, если ему их совали в руки, тотчас же раздавал. Особенно страдал от холода, - мамин плед, служивший одеялом, украли. Временами он был в состоянии полуобморока. В это время с ним и познакомилась поближе Ирина Белая. Стала откармливать его и маросейского диакона кашей - она работала в Москвотопе и часто дежурила в столовой... А по воскресеньям на её кашу, «распаренную рожь», которой она приносила домой ведро, а то и два, сбегалась знакомая молодёжь.

    Как-то они с о. Сергием Дурылиным были в зоопарке - на экскурсии от Москвотопа. Он рассказывал ей о повадках зверей и забавлялся её образной речью, крестьянскими словечками и присказками... Дома, пока Ирина возилась на кухне, тотчас заснул, а проснувшись часа через три, стал быстро-быстро что-то записывать. Спросил, что она читает. Узнав, что только молитвы, и то «с пято на десято» - не успевает иначе, - посоветовал читать одну-две молитвы, а ещё Пушкина, Лермонтова, Гоголя... Оценивая ситуацию, которую знала не понаслышке, Ирина Алексеевна Комиссарова напишет, что «крест» приходского священника в те страшные годы, когда в церковь «особенно шли люди, не приспособленные к жизни, дошедшие до полного отчаяния», оказался для Дурылина непосилен... Он изнемогал под его тяжестью, пытаясь перегрузить на себя все скорби ближних. И должна была случиться какая-то перемена. Она и произошла... Но для Дурылина тогда это было потрясением всех ставших уже привычными основ жизни...

    В один из дней Дурылина встретил на Арбате знакомый. Маленькая стремительная фигурка в чёрном подряснике с монашеским пояском, на голове - скуфейка. «Тень какой-то растерянности и в то же время тяжёлой заботы была на его лице...». В письме тогда же Дурылин напишет: «У меня кончилась жизнь и началось житие»... Весной 1921 г., по Другим данным в сентябре, его перевели в часовню у Варварских ворот настоятелем. Он был рад. У него, по крайней мере, появилось своё место. Часовня в честь иконы Божией Матери Боголюбской была устроена в Варварской башне Китайгородской стены. В келье и было теперь его место. Он читал в Богословском институте курс аскетики.

    И когда его посетил в башне знакомый монах, он в о. Сергие Дурылине «увидел действительно монаха-мыслителя, несущего силу и тишину...». Дурылин, конечно, по-прежнему считал, что не должно ему держать на одной полке Макария Великого и Пушкина и что писать ему нельзя, потому что у писателя все страсти должны быть в сборе. А в 1922-м о. Сергий Дурылин был избран настоятелем церкви Воскресения Христова в Кадашах. В должность не успел вступить, так как его арестовали. Было это 19 июня.

    Об освобождении Дурылина или смягчении его участи хлопотали многие его друзья и прихожане, пуская в ход все свои связи. Но в семье Дурылина главная роль отводилась А.В. Луначарскому. Тот, сам будучи «богоискателем», знал Дурылина лично. К нему обратился за помощью А.В. Щусев. «Судьбу его, - сказал нарком, - изменить не могу. Но могу, если он снимет рясу, помочь с работой». Ни о каком снятии сана речи не было. Луначарский поддержал ходатайство Б.Б. Красина, А.И. Цветаевой и других, Дурылину дали шесть месяцев тюрьмы и ссылку на два года в Челябинск вместо уже определённой ему Хивы. Это была административная высылка. Ирина Алексеевна считала, что Челябинск как место ссылки выхлопотал именно Луначарский. Там как раз создавался краеведческий музей, и Дурылин оказался весьма кстати.

    Нарком дал сестре Ирине письмо в Главмузей, а оттуда она получила письмо в Челябинский музей, с этим письмом они с Дурылиным своим ходом и прибыли в Челябинск. На открытие музея Луначарский откликнется статьёй, да и сам приедет в январе 1924 г. и поддержит Дурылина в его начинаниях, как и в мысли его вести раскопки челябинских курганов. На то будут изысканы и средства. В ближайшие два года Дурылину предстояло вернуться к археологии. О том, что дальше, загадывать не приходилось. На пылкую тираду сестры Ирины в защиту Дурылина Луначарский ответил: «За умную голову и поедет в ссылку...». Ей слова Луначарского показались «дикими». Но Дурылин был ещё во Владимирской тюрьме, когда из России были высланы 160 «умных голов», весь цвет религиозно-философской мысли, и среди них - Бердяев, Булгаков... Да и в одной камере с ним во Владимире было ещё 12 священнослужителей, в том числе иеромонах, будущий епископ Афанасий (Сахаров)...

    6 декабря 1922 г., готовясь к высылке, Сергей Дурылин писал сестре Ирине из Владимирской тюрьмы: «Дорогое о Господе, возлюбленное чадо моё духовное Ирина!.. Если придётся мне ехать в дальний край, то одного человека я хочу видеть около себя и одного зову с собой - т е б я... Я чувствую тебя родною себе, близкою, дорогою. От тебя я видел всегда одну преданность и верность, - мало того, понимание меня. Ты - мне друг, и всегда в твоих словах вижу духовную заботу обо мне, самое горячее желание блага мне. Помни всё это... Никому я не дам стать на твоё место около меня. Оно твоё - и только твоё... Ты - родной, никем нигде и никогда не заменимый человек».

    Отъезд сестры Ирины с Дурылиным благословил о. Алексей Мечёв. Ирина Алексеевна говорила: «Батюшка Алексей Мечёв благословил нас Евангелием». Он подарил Дурылину Евангелие с надписью. Дурылин потом подарил его Ирине Алексеевне тоже с надписью. Подписал: «О. Сергий». Она завещала отдать Евангелие в музей Лавры, что и было сделано. Сестре Ирине о. Алексей сказал: «Поезжай с ним, помоги ему, он нужен народу». Они приехали в Челябинск 10 января 1923 г. в 4 часа утра. Мороз 28 градусов. А из вокзала гонят. Два часа ходили взад-вперёд по улице. И вдруг - звон...

    Дурылин от восторга даже вскрикивает: «Звонят! В церкви! Она тут, недалеко, пойдём в неё!..» Отстояли обедню, отогрелись... Так началась их первая ссылка. Спустя несколько дней Дурылин пишет брату Георгию, что Губмузей, в который он обратился, имея рекомендацию из Главмузея, охотно дал ему «документ с просьбой куда надо» об оставлении его в Челябинске, и просьба была уважена. Теперь он должен, дав подписку о невыезде, по субботам «являться на явку». Его приняли на службу: «Работа мне приятная и привычная - по определению предметов из больших, но вполне хаотических коллекций по первобытной археологии, этнографии...». Это были коллекции Н.К. Минко, местного археолога, без вести пропавшего пять лет назад. Дурылина оформили младшим научным сотрудником. Он стал заведовать созданным им археологическим отделом музея. Летом вёл раскопки курганов, помогали татары и башкиры. Дурылин создал при музее этнографические секции: русскую и башкирскую. Результаты раскопок отложились в специальных работах, вышедших в челябинском краеведческом сборнике и в «Записках уральского общества любителей естествознания».

    В первом же, январском, письме к брату Дурылин просил известить Красина и Е.П. Пешкову (она председатель в Красном Кресте) о своем «водворении». Надеялся жить уединённо не делая знакомств. Первое своё письмо жене брата подписал: «Иерей Сергии»...Он по-прежнему, но уже мысленно, - возле святых стен. Бродит по окрестностям Сергиева Посада - у Черниговского скита, по абрамцевским перелескам. И, начав свой труд о Нестерове, пишет сразу о цикле картин о Сергии Радонежском. В марте 1924 г. получен отзыв Нестерова: «Ну, не баловень ли я среди моих собратьев! В Вас я имею не только любящего моё художество современника-писателя, но также поэта, непосредственно чувствующего жизнь, красоту, душу природы и человека, их великое место в бытии.

    Я имею в Вас одновременно учёного и богослова. вооружённого всем тем, без чего будет неполон труд, подобный Вашему... Словом, так о моих "Сергиях" ещё не писали». Особенно дорога оказалась Нестерову оценка Дурылиным его пейзажа в картинах. Ведь хрустально лучезарную осень в «Отроке Варфоломее», увиденную им однажды с террасы абрамцевского дома, он хотел написать так, чтобы слышен был клич журавлей высоко-высоко в небе. Воспоминаниями об Абрамцеве, возможно, навеяны и намерения Дурылина писать о Врубеле. Когда-то в старом абрамцевском доме они с Нестеровым рассматривали портрет Саввы Мамонтова работы Врубеля, подписанный им именем модного тогда итальянца.

    Уединения не получилось, как это обычно и бывало у Дурылина. Летом 1923 г. пришла весть о смерти в Верее от паралича сердца о. Алексея Мечёва. Дурылин - брату: «Я не приду в себя после смерти отца. Я даже не понимаю ещё, что случилось. Не могу понять». «Маросейка» осиротела. К Дурылину потянулись за поддержкой его духовные дети, словно Челябинск был не за сотни вёрст от Москвы. Ещё в апреле у Дурылина был посланец от Флоренского, его «академический товарищ», как он его рекомендовал, - Б.П. Добротворцев «на предмет обмена мыслями об Оптиной и о делах около неё». Речь шла о возможной совместной работе Дурылина и Добротворцева в музее Оптиной пустыни... И в Оптиной всё переменилось. Отец Анатолий умер год назад, 30 июля 1922 г., когда Дурылин был уже в тюрьме, - и стал последним старцем, похороненным в Оптиной. С уходом Мечёва Дурылин лишился последнего своего наставника, а сестра Ирина - любимого «батюшки». Но остались его благословение и ясно выраженная воля: «помоги ему..».

    Далее: Киржач. Исторический очерк - окончание
    В начало

    336x280
    Православный интернет-магазин
     
    Rambler's Top100