Димитрий Ростовский

Дата публикации или обновления 15.12.2016
  • К оглавлению: Жития святых
  • Молитва Святителю Димитрию, Ростовскому чудотворцу
  • Жизнеописание святого Димитрия Ростовского

    Святой Димитрий Ростовский родился в декабре 1651 года в городке Макарове, недалеко от Киева. Мальчика назвали Даниилом; ни новорожденный, ни его родители не помышляли даже о Ростове, который для них был городом заграничным и чужим. Русские биографы святого умалчивали или, по крайней мере, не подчеркивали того обстоятельства, что великий русский святой родился на Украине, в украинской семье и был украинцем.

    Свт. Димитрий Ростовский. Фреска из алтаря Димитриевского храма Спасо-Яковлевского монастыря. Первая половина XIX века.
    Свт. Димитрий Ростовский. Фреска из алтаря Димитриевского храма Спасо-Яковлевского монастыря. Первая половина XIX века.

    Со времен монгольского завоевания Киевская Русь жила своей, особой от Московской, жизнью, и в XVII веке, когда она вновь встретилась с Россией, оба народа оказались непохожи друг на друга, на общего предка, говорили на разных языках и нуждались для общения в переводчиках. Их объединяла вера и язык богослужения, но церкви Киева и Москвы были независимы друг от друга.

    Памятные места, связанные с именем Димитрия Ростовского.


    Ростов Великий, Спасо-Яковлевский мужской монастырь, Димитриевский храм, Зачатьевский собор, Яковлевский храм
    С именем Димитрия Ростовского неразрывно связан
    Спасо-Яковлевский Димитриев мужской монастырь в Ростове Великом.
    В этой обители находится рака с мощами свт. Димитрия.
    Димитрий Ростовский
    Образ святого Димитрия Ростовского.

    Отец святого — Савва Туптало — в год рождения сына был рядовым казаком Киевского полка, но вскоре стал офицером — сотником, и даже обзавелся гербом (подражая не русскому, а польскому дворянству). Постоянной фамилией семья еще не обзавелась; сын сотника Саввы всю жизнь подписывался как «Саввич», и только раз его назвали «Тупталенко».

    Слишком разрушительно было нашествие монголов, и когда Украина очнулась, она сразу стала добычей сильнейшего соседа — Литвы, потом объединившейся с другим соседом — Польшей. Даниил родился гражданином единственной тогда в мире Республики (на Руси ее, во избежании соблазнов, называли без перевода с польского — Речью Посполитой), возглавлявшейся, впрочем, польским королем. В этой Польско-Литовской Республике Украина была бесправна.

    Икона святителя Димитрия из Димитриевского собора
    Икона святителя Димитрия из Димитриевского собора Спасо-Яковлевского монастыря.

    Но если у Украины не было своих прав и своего правительства, то у нее была своя армия — казаки. Глава этой армии — гетман — был и лидером страны, а ее офицеры администрацией. Армия решала судьбу Украины. За исключением одного вопроса: самостоятельности.

    Даниил Саввич следил за политикой. Когда в 20 лет он начал вести дневник, то занес туда прежде всего политические перипетии времени своего детства, и даже год своего рождения, точной даты не помня, отнес к походу поляков на Киев. Действительно, в 1651 году, за два месяца до рождения Даниила, поляки нанесли поражение украинской армии и отобрали права, которые предоставили несколькими годами раньше, потерпев поражение от казаков. Но война продолжалась.

    Ковчег с мощами Ростовских святителей: прп. Авраамия Ростовского, свт. Исайи Ростовского и свт. Димитрия Ростовского.
    Ковчег с мощами Ростовских святителей: прп. Авраамия Ростовского, свт. Исайи Ростовского и свт. Димитрия Ростовского. Со страницы Святыни монастыря книги Серпуховский Пречистыя Богородицы Высоцкий мужской монастырь.

    В 1654 году Савва Туптало, уже сотник, присутствует на Переяславской раде, где казаки присягнули московскому царю. В Москве это событие стали называть «воссоединение Украины с Россией». Но до полного воссоединения было далеко, и в 1658 г. Украина возвращается к Польше; в 1659-м — опять отходит к Москве, в 1660-м — возвращается к Польше. В этом же 1660 году семья Туптало поселяется в Киеве, купив собственный дом; впрочем, Киев уже постоянно находится под властью московского воеводы. Не случайно, видимо, все потомство сотника Саввы ушло по монастырям, не только три дочери, но и единственный сын. Даниил не пошел по стопам отца.

    Украина чем-то напоминала Палестину времен Христа — не только горестной политической судьбой и Днепром — русским Иорданом. Как во время оно Иудея, Украина была единственной территорией Европы, где сходились представители самых разных культурных традиций. Украинцы были открыты всем культурам — и греческой ортодоксии, и русскому православию, и польскому католицизму, хотя столицы этих культур были не в ладу друг с другом. Открытость границ создавала редкую открытость духа.

    Этой духовной открытости Даниил научился в Киевской духовной школе — Коллегиуме, крупнейшем, пожалуй, учебном заведении православного мира. Полный курс был рассчитан на одиннадцать лет, но достоверно известно, что Даниил прошел лишь начальные классы — с 1662 по 1665 год, когда ректором академии был архимандрит Иоанникий Голятовский. Быть может, Даниил учился здесь и в 1667—1669 годах, когда Голятовского временно заменил игумен Мелетий Дзек. Даниил знал польский — на нем он вел дневник и писал письма, латынь — она открывала ему мир западного богословия, а также греческий язык. Наконец, церковнославянский был своеобразным ключом к сокровищнице вековой святыни Руси — и Малой, и Белой, и Великой.

    Но мало иметь ключи. Ключом можно открыть дом, чтобы его разорить. Выпускники киевской Академии становились подчас ярыми католиками или протестантствующими антилатинистами, а то перенимали русское неприятие всех и вся, в том числе неприятие византийской учености. В эпоху, когда «Бога превратили в оружие», ученый подчас очень походил на невежду.

    9 июля 1668 года Даниил Саввич приносит Богу монашеские обеты целомудрия, бедности, послушания. Постриг его игумен Киевского Кирилловского монастыря и — тогда — глава Академии Мелетий Дзек. Даниил стал Димитрием. Под духовным водительством своего учителя и игумена Димитрий пробыл четырнадцать лет.

    Через девять месяцев игумен посылает Димитрия во владения Дорошенко, и там, в Каневе, митрополит Киевский Иосиф посвящает восемнадцатилетнего монаха в первый духовный сан — дьякона. Приняв посвящение в диаконы у митрополита Иосифа, Димитрий вернулся — жил в Кирилловском монастыре, как и игумен Мелетий.

    В 1670 году отец Димитрия попал в плен к полякам, в шести верстах от Киева. Из этого плена был послан Яном Собесским к гетману Дорошенке и митрополиту Иосифу. Когда Савва Туптало вернулся в Киев, его обвинили в измене, но старик (ему было 74 года) отговорился тем, что не знал о содержании посланий к противникам России. Более ясным положение стало в 1675 году, когда митрополит Иосиф умер и Дзек не возражал, когда 23 мая, в день Святого Духа, именно архиепископ Лазарь (Баранович), а не умиравший митрополит, рукоположил Димитрия в священники. После этого два года Димитрий, теперь иеромонах, был проповедником в Чернигове при архиепископской кафедре.

    Архиепископ Лазарь был человек пишущий, искушенный в политике, а в быту, по отзывам современника, «брюзгливый, скупой, ворчливый». Мнение Димитрия было иным.

    Великим постом 1676 года Димитрий во сне увидел себя в алтаре перед архиепископом. «Владыка вдруг прогневался на меня и сильно начал меня истязывать. ...Я низко кланялся преосвященному и, обещая учинить исправление (коего и поныне еще не делаю,— скрупулезно добавлял Димитрий несколько лет спустя), просил прощения... Думаю, что в видении оном чрез особу преосвященного отца архиепископа сам Создатель мой наказывал меня».

    Игумен Дзек считал, что Димитрию при архиепископе пребывать долго не следует. Таланты Димитрия к тому времени вполне определились — широчайшие знания, проповеднический дар, искусство писателя: вышла первая книга, посвященная чудесам Божией Матери. В июле 1677 года, очевидно с благословения духовного отца, Димитрий испросил увольнение и уехал в Республику — благо, границы Киевской митрополии отнюдь не совпадали пока с границами России.

    Он отправился в Белоруссию, под Пинск, в Новодворский Успенский монастырь. Так Димитрий оказался во владениях епископа Слуцкого Феодосия — противника Москвы, ставленника покойного митрополита Иосифа. Оттуда — в Вильно, в Святодуховский монастырь, Димитрий здесь произнес две проповеди, а затем с епископом Феодосием отправился в центр его епархии — Слуцк, где на два года поселился в Преображенском монастыре.

    Архиепископ Лазарь словно забыл о Димитрии, его звали обратно украинский гетман и Дзек. Но когда белорусы попросили оставить Димитрия, Дзек охотно согласился, оговорив, чтобы самому Димитрию «сие угодно было». Два года пробыл Димитрий в Белоруссии и лишь в начале 1679 года вернулся на Украину.

    И Коллегия, и монастырь, где жил Димитрий, существовали благодаря братствам, и проповедовал он по поручению братств 3. Киевская митрополия держалась на мирянах — от их активного благочестия зависело само ее существование. Замечательно, что украинские миряне возродили церковь после того, как ее покинула иерархия. Православие на Украине никогда не пользовалось поддержкой правительства. И Польша, и Литва были странами католическими. Неудивительно, что за полвека до рождения Димитрия епископы Киевской церкви объявили о ее присоединении к Риму.

    И только в 1620 году антиохийский патриарх тайно, по инициативе и под охраной казаков — посвятил семерых епископов, вновь возглавивших Православную Церковь на Украине. Но отныне она всегда имела рядом с собой двойника — церковь униатскую, с тем же православным обрядом, но подчинявшуюся Риму. Борьба с этим двойником стала борьбой прежде всего политической и национальной. Это хорошо видно из тезисов, которые Димитрий записал для себя, видимо, чтобы использовать их в проповеднической деятельности:

    1. Без Унии Русь приняла крест от патриарха Константинопольского.

    2. Без Унии до Флорентийского собора Русь присоединилась к королю Казимиру.

    3. Без Унии Русь и после Флорентийского собора оставалась, сохраняя свои права.

    4. Без Унии Русь и после Флорентийского собора и до новой Унии сохраняла свое достоинство и права.

    О богословских расхождениях здесь не упомянуто ничего. Что характерно — тезисы написаны на польском языке, а несколько слов — по-латыни.

    «Враги человеку домашние его». Как ни враждовали католики и православные, они жили в одном доме — Республике. Уличные ссоры уживались с товарообменом, политические распри — с обменом идеями. Католики допустили к себе восточный обряд, православные к себе — западные книги. Димитрий, как и его учителя по академии, прекрасно говорил и писал на языке своих противников. Правда, проповеди он произносил на украинском, но эти проповеди точно соответствовали риторическим правилам католических витий. Ведь Димитрий учился риторике по учебнику, написанному Голятовским, а тот, в свою очередь, черпал из западных учебников. Его поучения этих лет логичны по построению и развитию мысли.

    Сердце Димитрия питалось святоотеческими писаниями и молитвами. Тем неожиданнее — для нас — некоторые черты его богопочитания. Например, особенно почитал он Страсти Христовы, крестные раны Его, Его сердце, молитвенно сосредоточиваясь на них и благоговея перед ними: «Пронзены ребра острым, железным, долгим копьем, которое... ранило сердце, бывшее источником и началом всей любви, ранило сердце, которое «возлюби Своя сущия в мире до конца возлюби я», ранило сердце сердобольное, милосердное, сострадательное к бедствующим, мир ранил сердце Христово за то, что Христос всем сердцем возлюбил мир.

    ...Если будет приближаться к нам грехопадение, то, возведши поскорее ум наш ко кресту и посмотрев на Его простертые язвенные руки, простертые как бы уже над нами, подумаем: зачем Господь наш простер руки? А для того простер, чтобы меня спасти от потопления греховного. ...Я, грешный Дмитрий, говорю: благодарю Тебя, Спасителю мой, свете мой, животе и воскресение мое, за то, что Ты возлюбил меня и предал Себя за меня».

    Это благоговение перед Сердцем Иисуса — одно и у Димитрия, и у святого Ефрема Сирина, и у святого Бонавентуры. Молитвы свои Димитрий иногда записывал, и форма их более напоминает католические литании 6, чем православные акафисты. И если следующую молитву Димитрий советовал читать, распростершись крестообразно на полу храма (обычай западный),— она не стала менее угодна Богу:

    Поклоняюся Тебе, Богу Отцу, очищающему вся беззакония моя.

    Поклоняюся Тебе, Богу Сыну, исцеляющему вся недуги моя.

    Поклоняюся Тебе, Богу Духу Святому, избавляющему от нетления живот мой.

    Поклоняюся Тебе, Богу Отцу, ущедряющему мя, якоже щедрит отец сыны.

    Поклоняюся Тебе, Богу Сыну, знающему страстное естество мое и слабость.

    Поклоняюся Тебе, Богу Духу Святому, врачующему немощи моя и очищающему мя от всякия скверны.

    Своей близости к католикам в некотором отношении Димитрий не отрицал. Записывая рассказ о видении ему святой Варвары, которая упрекнула его, что он ложится «по-римски», пометил: «Думаю, что сие мне сказано для того, что я весьма ленив в молитве и уподоблялся в сем случае римлянам, у коих весьма краткое молитвословие».

    Когда в 1679 году Димитрий вернулся на Украину, то поселился в Батурине — столице тех украинских гетманов, которые подчинялись Москве. Архиепископ Лазарь посвятил Димитрия в игумена, пошутив при этом: «Димитрию желаю митру». Полгода он на-стоятельствует в Максаковском монастыре, полтора — в Батуринском. Начинает уходить предыдущее поколение: в 1682 умер Мелетий (Димитрий горестно помечает в дневнике: «умер игумен мой» — хотя сам уже был игуменом), в 1683 — архимандрит Киево-Пе-черской лавры Иоанникий, его учитель. Димитрий освобождается от настоятельства и переходит в лавру, где собором, по старинному обычаю, избирается новый архимандрит — Варлаам. Его избрание утверждает московский патриарх, впервые за многовековую историю лавры.

    И нового митрополита Киева избирают по указанию Москвы, причем избирают гетман и казаки, а не духовенство. Посвящают его в Москве. Димитрий, как и все украинское духовенство, не одобрил нового порядка, но и не воевал с ним. Через несколько дней после прихода Димитрия в лавру — 6 мая 1684 года — архимандрит Варлаам благословляет его писать жития святых на весь год.

    Благословение стало началом огромнейшего труда: Димитрию предстояло создать жизнеописания всех святых, чтившихся Православной Церковью. И сам Димитрий считал, что с этого дня находится «в послушании святом, от Малороссийской Церкви мне врученном». Украинский летописец Величко отмечает его труд как общее дело народа. Димитрия подвигла духовная потребность церковного народа. Был Пролог — сборник кратких биографических сведений далеко не о всех святых. В России, правда, хранились Четьи-Минеи, составленные при митрополите Макарии в XVI веке коллективом авторов, но и они не отличались полнотой; к тому же эта сведенная в помесячные тома библиотека всей средневековой церковной литературы была столь велика и перенасыщена, что печатать ее начали лишь в XIX веке, но так и не успели закончить — из-за революции 1917 года.

    Описать жизнь человека — значит соприкоснуться с его духом; описать жизнь святого — соприкоснуться, кроме того, с Духом Божиим. И Димитрий, как историк, собирает все новые и новые материалы, заботясь об их достоверности; как человек — молится, подобно св. Нестору Печерскому: «Да не будет ми лгати на святого» .

    И Дух отвечает ему, вдохновляет его творчество. С благоговением Димитрий описывает видение, бывшее после бессонной ночи, проведенной за работой над житиями: «За час или меньше до заутрени лег отдохнуть, не раздеваясь, и в сонном видении узрел святаго мученика Ореста, лицем веселым ко мне вещающего сими словами: «Я больше претерпел за Христа мук, нежели ты написал». Сие рек, откры мне перси своя и показа в левом боку великую рану, сквозь во внутренности проходящую, сказав: «Сие мне железом прожжено». Потом, открыв правую руку до локтя, показа рану на самом противу локтя месте. ...И став прямо, взирая мне в лице, рече: «Видиши ли, больше я за Христа претерпел, чем ты написал?»

    В 1686 году Димитрий вновь переводится игуменом в Батуринский монастырь. С неохотой отмечает в дневнике: «Убежден есмь от гетмана и митрополита». Гетман в благодарность берется помочь Димитрию в работе и пишет в Москву фавориту царевны Софьи В. В. Голицыну, прося выслать знаменитые Макарьевские Минеи. По настоянию Голицына патриарх Иоаким Минеи прислал, но уже в марте 1698 года вытребовал их обратно. «Вскоре от нас взяшася, мне не возмогшу за кратким временем тех прочести и яже на потребу оттудна изъяти»,— печалился Димитрий.

    Окончательное «воссоединение» Украины (не всей) с Россией произошло в 1686 году. Украине поставлен новый гетман — Мазепа. И в августе 1689 года большое посольство во главе с гетманом прибыло в Москву. Был в посольстве и Димитрий. Попали украинцы прямо к дворцовому перевороту: Мазепа только поклонился Софье и Голицыну, как стало ясно, что Петр, засевший в крепости Троице-Сергиева монастыря, берет верх. И Мазепа бросился туда — Петр принял его благосклонно.

    Для Димитрия поездка была тяжелой. Патриарх Иоаким выразил свое недовольство строптивой Печерской лаврой, которая, не дожидаясь разрешения Москвы, стала печатать Жития, и сделал строжайший выговор: за упоминание о Непорочности Богоматери, за то, что святые Августин и Иероним названы святыми. Димитрий повинился, хотя и показал патриарху изданные в самой Москве святоотеческие и богослужебные книги, подтверждающие его правоту. Патриарх же дал ему благословение на продолжение работы — не дав, однако, столь необходимых для работы Миней. Страницы, которые не понравились патриарху, были выдраны из уже отпечатанных томов и заменены исправленными.

    4 марта 1690 года умер патриарх Иоаким, 6 апреля — митрополит Киевский Гедеон. Новым московским патриархом стал Адриан, рукоположивший в митрополита Киевского, избранного украинским духовенством, Варлаама Ясинского. Из Москвы Ясинский привез Димитрию благословляющую грамоту нового патриарха: вслед за ним были присланы и долгожданные Макарьевские Минеи.

    Димитрий попытался было отойти от внешних дел. Он оставил игуменство и поселился в том же Батуринском монастыре в отдельном скиту. Лишь три года безмятежной работы было отпущено Димитрию. И еще один дар — в 1693 году из Гданьска прислали давно заказанное им монументальное историческое издание «Деяния святых», в котором католические ученые собрали все древнейшие тексты житий и мученических «актов» 8. Перепроверяя написанное, Димитрий составляет и пособия на будущее, разнообразные хронологические справки, исторические словари, которые могли бы составить ему славу первого русского историка.

    Уже в 1694 году его посылают игуменом в монастырь в Глухов, в 1697 — архимандритом в Елецк, а в 1699 — в Новгород-Северский (оставляя под его руководством и Глуховскую обитель). И все же в 1695 году, через семь лет после первого тома, выходит второй, в 1700 году — третий. Написано три четверти Миней — с сентября, когда начинается церковный год, по май. Украинский летописец записывает: «Третяя книга житий святых, трудами Богодухновен-наго мужа иеромонаха Дмитриа Савича Тупталенка составленная, на свет вышла и любопытствующих человеков книжных духовнюю радостью сердца наполнила». Патриарх щедро благословляет Димитрия: «Возмогай в делании спасения святых Божиих угодников жития, во всем благоумствуя», шлет ему очередные книги, нужные для работы, да и «гонорар» — двадцать золотых.

    Димитрий был и историком, и историософом, и беллетристом одновременно. Как историк, он старался избежать ошибок, сопоставляя и критически оценивая писания своих предшественников; тщательно объясняя читателям исторические реалии прошлого. Он предпочитал внешний факт — внутреннему, достоверность явную — частной уверенности. Например, он не поместил бывшее ему видение мученика Ореста в биографию святого, как то сделал бы всякий средневековый автор, а записал его особо, в конце, хотя с припиской: «А что сие видение я недостойный и грешный истинно видел, и точно так видел, как написал, а не иначе, сие под клятвою моею священническою исповедую».

    Как историософ, в каждом житии он показывал источник всякого подвига и победы — веру, преображающую мир. Как литератор, он создал свой, особый стиль (к сожалению, сглаженный редакторами последующих изданий) — без лишних слов, энергичный, ясный. В переводе на русский этот стиль чем-то похож на пушкинский. Так что народ, который в XVIII веке читал именно Димитриевские Минеи, а не французские и русские романы, проявлял и весьма точное эстетическое, не только духовное, чутье.

    Труд Димитрия не похож на сборник житий, составленный в свое время архиепископом Лазарем Барановичем,— тот был на польском языке, да еще в силлабических стихах. Главное в Житиях Димитрия — описание духовного подвига. Он сплавил воедино три богатейшие традиции: византийскую, латинскую и русскую. К творениям Симеона Метафраста, преобразившим греческую традицию, но в XVII веке слишком мало распространенным на Руси, к Минеям святого митрополита Макария,— к этим двум вершинам православной агиологии Димитрий добавил агиологию католическую. Он, разумеется, не включил в Минеи биографии святых, живших на Западе после «разделения Церквей», но постоянно сверялся с работами католических богословов, которые неустанно изучали сокровища древней церковной литературы.

    В течение многих поколений после Димитрия никто не смог хотя бы проверить его труд — ни у кого не было ни таких знаний, ни такой библиотеки. Когда же появилось и то, и другое, Жития в XIX веке перевели, подредактировали, но и подсушили. Но главное осталось: дыхание веры, освобождающее человека от власти «исторических обстоятельств».

    Создание житий святых меняло самого Димитрия. После начала этой работы у него начинает меняться стиль проповеди. В совершенстве освоив ораторское ремесло, Димитрий продолжает овладевать ораторским искусством: «Если теды хочеш Сына Божиа в теле нашем прославити — имеем же Его прославити крестом, страданьми — так Его в теле своем прославили святые мученики. Але речем: не можем мы так. Хвала Богу! уже немашь гонения за Христа за Христианы. Несть уже мучителей, котории бо до отвержения Христа, до поклонения идолом принуждали... Не фрасуймая, знайдется туж межи нами и идол, и мучитель, и идолопоклонник покажется много,— а мучеников мало. Если то що грех — то идол, то що страсть, що помшел, и оказиа, побуждаючая и тягнучая до греха — то мучитель, а противишися им — то мучительство едино и повседневное, зачим каждый, греху сопротивляючийся, есть мученик, славячий в теле своем Христа повседневными страданиями».

    Русский государь Петр Алексеевич начал преобразовывать Россию. Он не сошел с пути, которым двигались его предшественники, и прежде всего продолжил объединение земель вокруг Москвы. Но как много сил ни отнимали пристройки к зданию империи, Петр прежде всего намеревался изменить историческую Россию (о духе, кажется, он и не задумывался). Он хотел просветить и оздоровить ее, распахнув окно в Европу.

    Поэтому, после возвращения из поездки по Европе, Петр вдруг решил импортировать в Россию, кроме прочего, и европейских архиереев. Таковыми он справедливо счел украинских епископов — людей и европейского образования, и европейской терпимости, вполне подвластных его воле. В 1700 году Петр назначает митрополитом в Рязань Стефана Яворского — ближайшего друга Димитрия еще с 1684 года. В 1701 году и Димитрий был призван — царь определил его митрополитом Сибири. При слабом здоровье Димитрий вряд ли бы доехал даже до Урала, и Петр, увидев это воочию, смилостивился — в начале 1702 года Димитрия перевели митрополитом в Ростов. Впрочем, в Сибирь Петр все равно послал украинца — тоже друга Димитрия, Филофея Лещинского.

    Приехав в Ростов в марте 1702 года, Димитрий ужаснулся. На Украине священник из малообразованных спросил его как-то: «Илия пророк был по Рождестве ли Христовом или пред Рождеством?» Здесь ни о чем не спрашивали, а когда сам Димитрий однажды спросил сельского священника, где тот хранит Дары — Тело Христово, ответа не было, батюшка знал только слово «запас». Впрочем, Димитрий нашел в себе силы пошутить: «Иереи слова Божия не проповедуют, а людие не слушают, ниже слушати хотят. От обою страну худо: иереи глупы, а люди неразумны». Нет нужды толковать эти слова, пытаясь уловить отличие глупости от неразумия; это просто горькая шутка.

    Димитрий направил несколько грозных посланий духовенству, но никого не смещал и не посылал в монастырь на покаяние, как было принято в России. Более того, вопреки сопротивлению властей, он своей властью отменил бездушный обычай постригать в монахи овдовевших священников. Царь Петр издавал указы об отправке неученых детей духовенства в драгуны, а Димитрий говорил со скорбью: «Что тебя привело в чин священнический? Да спасешь себя и других? Нет, чтобы накормить жену и детей... Поискал Иисуса не для Иисуса, а для хлеба куса». И, по мере сил, защищал это закрепощенное государством, нищее и безграмотное духовенство.

    1 сентября 1702 года начались занятия в школе, разместившейся в Ростовском кремле, где находилась резиденция митрополита. Жалованье учителям дали из казны. Кроме того, Димитрию разрешили (после смерти патриарха Адриана и упразднения патриаршества все, до мелочей, решали чиновники Монастырского Приказа) продать из его архиерейской казны меха, а деньги употребить на школу. На свои деньги он купил учебников, два глобуса, карты. Из двухсот учеников школы большинство были детьми духовенства, но были — что исключительно для того времени — и из других сословий. За обучение не платили, и даже — Димитрий опять-таки вымолил — положили по деньге в день «нищим, которые учитися будут русской грамоте».

    Школьный курс, рассчитанный на три года, был «грамматическим» — ученики осваивали русский, греческий, латынь и риторику. Учителя, естественно, были украинцы. Чтению учились по молитвам, изучали церковное пение, а из языков на первое место Димитрий поставил не латынь, а греческий: «начало есть и источник всему любомудрию... от того бо вся премудрая учения во вся языки произыдоша».

    Димитрий нанимал учителей, составил для учеников краткий катехизис, а на латыни толкование на книгу Бытия. Он стал духовным отцом: сам исповедовал и приобщал. Он, наконец, определил общий дух школы как дух игры, веселья, максимальной свободы. В монотонной школьной жизни в игру, например, превращено было соревнование в учебе. Правила игры Димитрий позаимствовал у иезуитов: лучшего ученика класса провозглашали еженедельно императором, второго по успехам — сенатором. Их сажали вперед, с особой церемонией, так что каждую пятницу во всех классах слышалось торжественное воспевание: «Здравствуй, новый император». По праздникам в школе устраивали спектакли; учителя переводили с польского какую-нибудь церковную мистерию, а декорации, костюмы, представление,— все делали сами ученики. Как тогда выражались, это развивало «резолюцию, си есть благоразумную смелость».

    Языки тем легче усваивались, что преподавались не как мертвые, а как живые. В упражнениях для перевода — вся русская жизнь эпохи: «Градоначальник в Ростове — воевода. Преступников в России ссылают в Сибирь. Пресветлейший взял Азов, возьмет и Ригу». Латынь и греческий были языками богословия, но Димитрий не хотел, чтобы слова о Боге отдавали мертвечиной. К классическим аллегориям то и дело приделывался смешной отечественный хвостик.

    Например, ученик, лучше всех написавший сочинение, уподоблялся кедру ливанскому, второй — кипарису, третий — финику, а прочим обращался не упрек и ругань — замечание на будущее: «Аще кто от вас на высшее место не пресадится, будет простою ракитою или горькою осиною». Вообще, хотя перед глазами учеников всегда были розги, но шутка и прощение считались более надежным средством исправления: «Аще кто и написан в эрратах (журнале ошибок), а вину принесет и речет: согреших, проспах, прогулях, не учихся,— прощение улучит».

    Сохранилось одно распоряжение Димитрия по школе весьма грозного характера, да еще начинающееся совсем неприличным образом: «Дети, б... дети! Слышу о вас худо: место учения учитеся развращения. Неции от вас и в след блуднаго сына пошли конверсовать. Печалюся зело и гневаюся на вас, а якоже вижду, вина развращения вашего та, что всяк живет по своей воли — всяк болий. Того ради поставляю над вами сеньора господина Андрея Юрьева, чтоб вас муштровал, як цыганских лошадей, а вы ему будте покорны, послушливы, а кто будет противен, той пожалован будет плетью». Что ж! Семейный дух ростовской школы, наверное, не был бы вполне семейный без хотя бы одной такой — отеческой — вспышки гнева.

    В достаточно подробных школьных материалах и воспоминаниях учеников практических следов этого приказа не видно. А обстановку в архиерейском доме, где обитало двести сорванцов, предоставленных после уроков вполне самим себе, вообразить легко: тут, оказывается, и святой мог выругаться. Подозреваю, что после этой вспышки Димитрий стал еще мягче относиться к ученикам. Так или иначе, для них митрополит — тогда его белокурые волосы уже поседели — невысокий, худенький, сутулый, с маленькой клинообразной бородкой и в очках, в ряске неизменного темно-зеленого цвета — навсегда остался «батюшкой нашим преосвященным».

    Димитрий был монахом Печерской лавры — и за пять лет написал первый том Житий. Был он игуменом в украинских монастырьках — и за десять лет написал два тома Житий. Он стал главой огромной епархии и руководителем школы — и за пять лет написал последний, четвертый том. 9 февраля 1705 года он отметил окончание работы в дневнике, сопроводив запись молитвою: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко...»

    Весной 1706 года первые выпускники покинули школу. И той же весной школа закрылась. Горько читать письмо Димитрия новгородскому митрополиту Иову — единственное письмо святителя, где он ни разу не пошутил: «Отставишася учениа, понеже вознегодоваша питающий нас, аки бы многая исходит на учители и ученики издержка, и уже вся та, чем дому архиерейскому питатися, от нас отнята суть, не токмо отчины, но и церковные дани. Оскудевше убо во всем, оскудехом и во учениах. Но да не продолжу писаниа, умолчеваю о прочиних поведениах наших, sat sapienti». Два латинских слова в конце означают: «Умному достаточно». И в дневнике своем Димитрий вдруг выписывает слова церковного историка Барония: «Священник не должен писать историю своего времени».

    Димитрий хотел молчать, оставив кесарево — кесарю. Но кесарь отнюдь не хотел оставлять Богу — богово. Димитрий обличал священников, нарушающих тайну исповеди, Петр указывал доносить властям об антиправительственных настроениях, на исповеди обнаруженных. Димитрий подыскивал достойных иереев во всяком сословии — и получил указ, запрещающий рукополагать из крепостных крестьян. Само закрытие школы создавало неразрешимую проблему: необученных детей духовенства предписывали отправлять в армию, а денег на обучение не давали. Братств, подобных украинским и белорусским, здесь не было — в России их запрещали и век спустя; миряне ничем не могли помочь архипастырю.

    Как ни крепился Димитрий, не выдерживал и он: более и ранее всего от петровских преобразований пострадала Церковь. Петр чинил страну, накачивая в ее трещины и пустоты дух рабства и насилия. Как-то во время литургии сквозь стены собора донесся вопль пытаемого на площади человека; Димитрий послал к воеводе, стоявшему в храме, с просьбой прекратить истязание, а когда тот отказал — ушел из церкви, прервав богослужение. Когда же однажды дочери воеводы громко смеялись во время службы, Димитрий добавил к заключительному благословению: «Благословение Господне на вас, кроме смеющихся...» Увы, среди смеявшихся над Церковью был, прежде всего, сам государь Петр Алексеевич.

    Весь 1706 год, словно нарочно, Димитрий провел перед лицом царя: он был вызван в Москву по «очереди», чтобы государь насладился его проповедническим даром. Что ж! Димитрий всей душой молился о победе Петра — «да подастся ему свыше помощь и сила... зверское шатание льва Шведского оружием своим укротити». Именно Петра хвалит он, говоря: «Хвалю добрый той нынешних времен обычай, что многие люди в иныя государства ходят учениа ради, из-за морей об умудрении возвращаются». Ведь сам Димитрий вырос на стыке различных культур: «Таинство евхаристии приносится,— говорил он,— за всех живых, не токмо правоверных, но и неверных,— да обратятся».

    Но никак Димитрий не может быть назван «птенцом гнезда Петрова». Димитрий выписывал с Запада жития святых, книги богословов и мистиков — Петр оттуда же привозил нехристианскую и антихристианскую культуру. «Нынешних времен некоторые господа,— говорит Димитрий,— стыждаются в домах своих поставляти икону Христову или Богородичну, но уже некия безстыдныя поставляются изображения Венеры или Дианы, или прочих ветхих кумиров, или и новых...»

    Если, как всякий проповедник, Димитрий иногда говорил «мы», то ясно, что не он, а именно Петр из всего увиденного на Западе предпочел протестантские обычаи, облегчающие подчинение церковного народа нуждам земного престола: «Мы, оставивше сосца матере нашей (Церкви), ищем сосец... иноземческих, еретических, православию противных». «Речет Бахус, чревоугодный бог, с учеником своим Мартином Лютером: надобно в полках не смотрити поста, и в пост ясти мясо, чтоб полковые люди в воинстве были сильны... Но Гедеоново воинство, и постясь, победило мадианитян». Между тем отнюдь не Бахус, а Петр (чтивший, впрочем, Бахуса) издал указ, запрещавший посты в армии. И если Димитрий сравнивал Петра с великими царями, то сравнение было не в пользу царствующего: «Изомроша блазии людие, несть в них Константинов, несть Владимиров, несть прочих богобоящихся любителей благолепия дому Господня». После 1706 года Димитрия перед лицо царя не вызывали.

    Среди проповедей святого Димитрия почти нет других упреков царю. Петр был плоть от плоти русского народа. Самая, может быть, лучшая и живая по сей день проповедь святого Димитрия аллегорична, в лучших традициях могилянской школы — но в то же время до предела реалистична: он рассказал о том, как ходит по земле Царство Божие, не находя любви ни в боярских чертогах, ни в купецких домах, ни даже в храмах, превращенных в вертепы: отовсюду оно прогнано и продолжает стучаться в сердца.

    Димитрий был свидетелем того, как росли величие и гордость России, одновременно с возрастанием духа угнетения и ненависти; и перед этой Россией он свидетельствовал о Царстве Божием. Любовь к ближнему и любовь к Богу — неотделимы: «Учтивый человек, хотя плюнуть, усматривает место или угол какой, чтоб не произвесть гнусности в очах людских и себе не учинить мерзости,— а мы на лице Христово плюем, когда ближнего нашего славу поносим». Он печалуется о нищих и обличает ленивых, он не оставляет в покое даже архиереев: «Не добро есть архиерею не имети во устах слова,— учителю нарицатися, а не учити — источники на мантии носити, а от уст источников учения не источати — пастырю глаголатися, а пажити овцам не предлагати — апостольский чин на себе носити, а апостольски не благовествовати».

    Святые — не герои, а свидетели о Христе; Димитрий, описывая их жизнь, стал не историком — свидетелем о вере. Объясняя в проповеди притчу о Царстве Небесном — драгоценной жемчужине, «бисере» по-славянски, Димитрий впервые, видимо, назвал на русской земле имя католика, жившего после «разделения», наравне со святыми: «Мы, на сей праздник зде собрашиися, собрахомся видети продажу и куплю... Гость (т. е. купец) от западных стран — чужий человек, но не с худым товаром — Фома, именуемый (Кемпийский) свой сундучок открывает, свою книжицу: О подражании Христовом, и показует бисер, зовомый смирение. От Карфагены святый Киприан показует нам бисер, нарицаемый чистота... Вси добры, вси честны. Который же есть бисер всех превосходящ? Сам Бог, воплощенный Христос Спаситель». В то же время Димитрий за годы, проведенные в России, узнал и полюбил ее духовные сокровища: в четвертый том Миней он включил намного больше биографий русских святых, чем в предыдущие.

    Несколько книг задумывал Димитрий после окончания Миней: всемирный летописец, сочинение о святынях и святых Ростова, толкование к Псалтири — но один труд дал ему довершить Господь: острый и резкий «Розыск о брынской вере». Книга, направленная против старообрядцев, защищала веру от всякого обрядоверия. Еще за год до издания «Розыска» — в 1707 году — Димитрий писал Стефану Яворскому о раскольниках: «Неисцельную рану лучше с молчанием сносить, чем бесполезно и с убытком врачевать — они и из добрых, полезных и святых вещей соблазняются».

    Может быть, потому он и взялся за этот труд, что почувствовал: раскол не отделил обрядоверия от православия, а расколол обрядоверие на две равно злые части. Рассказывая в «Розыске» о том, что натолкнуло его на мысль писать о брадобритии, он рассказывает о встрече именно с «правильными» православными. Это на их заявление: «Велят нам по государеву указу бради брити, а мы готовы главы наши за брады наши положити» — Димитрий ответил чисто украинской мягкой шуткой: лучше не пощадить бороду, которая отрастет, чем потерять голову, которую вновь обретешь разве что в общее всех воскресение.

    «Вера есть вещей обличение невидимых»,— повторил Димитрий за апостолом Павлом и упрекал старообрядцев, что их вера — это старая икона, восьмиконечный крест, старые книги, семь просфор и два перста. «Все то вещество осязаемое, а не бози, а понеже не бози — убо не вера». Для украинца, богослова и святого, все споры о деталях обрядов казались — рядом с судом веры — даже смешными. Конечно,— говорил Димитрий,— четве-роконечный крест, ругаемый старообрядцами, является, как они выражаются, «латинским» — «ибо Христа распяли римляне, которые в Русь по осьмиконечный крест (в него раскольницы аки в Бога веруют) не послаша».

    «Розыск» оказался неудачной книгой — старообрядцев она, как и опасался Димитрий, не исцелила, но вызвала лишь всплеск ненависти с их стороны. Но «Розыск» усердно читался и не старообрядцами.

    Димитрия можно назвать писателем. Полное собрание его сочинений насчитывало бы томов сорок. Писательство — не сочинительство! — было для него ежедневным, нелегким, профессиональным трудом. В его письмах попадаются подчас фразы, на первый взгляд легковесные — когда он напоминает знакомому об утерянном житии пророка Михея, то пишет: «Где святый Михей скрился? А мы его ищем, отца Феолога вопрошаем». Это фамильярность специалиста, который благоговеет перед пророком. И совсем современно звучит просьба к тому же Феологу — доброму знакомому, сотруднику Московского Печатного двора:

    «Попроси чаю не великое: в Ростове несть, где взять, а надобно временем». За этой просьбой — «деннонощная», как говорил Димитрий, работа, когда чашка чаю разгоняла усталость. Не по-епископски Димитрий уснащает свои частные письма латинскими цитатами из Ювенала, Вергилия, Марциала — пополам с библейскими, иронизирует над своей усталостью (предвещавшей, кстати, скорую смерть): «И очища не по-прежнему глядят, и ручище пишущее дрожит».

    Писательство было для Димитрия служением Богу, Церкви, людям: «Моему сану надлежит слово Божие проповедати не точию языком, но и пишущею рукою». Между прочим, в 1686 году Димитрий переписал послание иерусалимского патриарха в Москву, осуждавшее украинских богословов, так как «довольна бо есть православная вера ко спасению, и не подобает верным прелыцатися через философию и суетную прелесть». Димитрий не был согласен с патриархом.

    Он говорил: «Несмь благонравен, но злонравен, обычаев худых исполнен» — но следующим пороком называл: «В разуме далече отстою от разумных». И он просил у отца Феолога молитв не только о спасении души, а о творчестве своем, чтобы молитвы помогли «в спасении моем безнадежном и в предстоящем мне книжном деле». Понуждая друга — митрополита Стефана — к изданию проповедей, Димитрий писал: «Хотя и труд множайший употребится, но и воздаяние немало от Бога уготовится». Сам Димитрий молился: «Господь да просветит мою тьму и изыдет честное от недостойного».

    Димитрий сознавал, что главный труд его — жития святых. Когда книга была окончена и святитель взялся за «Летописец», он писал: «Довлеет нашему брату жития святых, написанные зрети, их же совершения способи нас Бог». Здесь слышится и восхищение перед источником своего вдохновения, и грусть. Он продолжал писать, но «Летописец», как он признавался Феологу, был начат «от скуки». Кстати, письмо Димитрия, где речь идет о «Летописце»,— великолепный образчик его уникального языка, соединившего четыре наречия — от украинского до латыни:

    «Знаю: в книгописательстве иное быть историком, иное толкователем, иное нравоучителем. Однако же я, грешный, все это смешал, как горох с капустой, желая иметь книжицу оную наподобие примечаний и черновиков, дабы иногда к проповеди что годилось».

    Кончая «Розыск», Димитрий вновь поминает скуку — «наскучило о расколе». Много сочинений, кроме Житий, было им написано, много издано — но Жития остались заветным детищем. После них ремесло литератора казалось пресным — Димитрию, не читателям, которые в сотнях экземплярах переписывали его неизданные сочинения. И если он продолжал литературные труды, то именно потому, что видел в них свое оправдание: «Не с таким усилием намерих писать, чтоб скоро книгу совершить, но токмо, чтобы не в праздности быть и не туне бы хлеб ясти, а совершение — як Бог устроит». «Что-нибудь в славу Божию делать долженствуем, да час смертный не в праздности нас застанет».

    Димитрий не похож на типичный образец потому, что писательство не скрыло, а выявило неповторимый его характер. Между тем образы древнерусских святых, как правило, скрыты житиями, словно окладами — искусными, холодными и стандартными. Лицо Димитрия — неповторимое, живое. Мягкий юмор, подчас с горчинкой, отличал его. Времена были тяжелые, он принимал эту тяжесть, говоря, что «ветвь под тяжестию всегда пл-дотворит», но в письме другу в Вильно шутил невесело: «В том разве одном различествуем мы между собою, что нам беда от своих, а вашему преподобию от чуждых». Будучи архипастырем, Димитрий предпочитал именовать себя «архигрешником».

    Смирение Димитрия было поиском мира. Ради мира церковного он, не отрекаясь от почитания Непорочного зачатия или своего мнения о времени совершения евхаристии (совпадавшего с католическим), молчал о них. Ради мира- он молчал, когда Петр I отбирал владения Церкви — хотя для себя и близких друзей составил обличающую такое «преобразование» историческую справку. Димитрий вообще умел обходиться с «мирскими». Он, с сомнением спрашивавший у Яворского — не на молоке ли сделаны присланные в подарок «немецкие сухарики», можно ли их есть постом — писал ярославскому воеводе Воронцову, благодаря за хорошее отношение к учителям: «Челом бьем твоей милости за водку, пили мы за здравие твое и благодарствуем».

    Ростовцы запомнили необычную, на западный лад, молитву святителя: по три часа лежа перед распятием, распростершись крестом. В первую неделю великого поста и в Страстную он ел один раз — в четверг. Более всего, однако, ростовского летописца поразил другой подвиг Димитрия, когда митрополит за сутки прошел от Ростова до Ярославля (больше полусотни километров), отслужил обедню и тут же пешком вернулся в Ростов. Ему было тогда 57 лет.

    Димитрий предупреждал: «Не дивно дебелому плоти угоднику с толстым брюхом не втиснутися в тесная врата небесная, то дивно и жалостно, яко изсушивый плоть свою многим воздержанием, едва кожу токмо на костех имея, не втиснется, не внидет во небесныя врата». Гордыня — опаснее обжорства. Лучше всего, может быть, звучание веры Димитрия передает не проповедь, а одно из писем: «Христос, чаю, забился в чуланчик сердца Феологова,— пишет он другу,— и почивает на одре боголюбезных мыслей его, а отец Феолог ему рад, потчует его вином умиления. Попроси Его, чтоб и меня посетил, ибо немоществую. Не забудьте меня, егда молитвы к Богу простираете и егда чарку водки полную испиваете, аз же вас такожде не забуду».

    Средневековые составители (и читатели) житий полагали, что святой всегда знает время своей кончины, и соответственно описывали их последние дни. Когда писалось житие Димитрия, и ему было приписано такое знание о часе кончины. Но сохранилось письмо, написанное накануне преставления — 27 октября 1709 года. Это письмо старика, уже оставляющего земные — в том числе литературные — хлопоты: «Катехизис еретический приняв, посмотрел и паки послах к вам. Видел я его давно, когда еще в Литве бех, токмо творцов его позабыл. Недосужно мне о нем упражнятися, дал бы Бог коего иного охотника».

    Это письмо больного старика, не скрывающего немощи, но покрывающего болезнь шуткой: «Аз же изнемогаю... Прежде бывало мое здравие пополам: полуздрав и полунедужен. А ныне недугование превозмогает, и едва доля здравия остается, обаче будто мужаюся и движуся о Господе моем, в Его же руку живот мой».

    Это письмо администратора и литератора, не имеющего ни покоя, ни сил: «Дела ныне никакого не делаю: до чего не примусь, все из рук падает; дни мне стали темны, очи мало видят, в нощи свет свещный мало способствует, паче же вредит, егда долго в письмо смотрюся, а недугование заставляет лежать да стонать». В этом письме нет предсказания о часе смерти, есть даже прямое незнание о том, но тем искреннее звучат слова веры: «В таковом моем нездравом здравии на вем, что чаяти, живот или смерть — в том воля Господня да будет. На смерть не готов, обаче по воле и по велению Господню должен готов быти».

    В этот день Димитрий посетил постриженную им в монахини Варсонофию Козицкую — кормилицу царевича Алексея. Вечером он, чтобы облегчить кашель, стал ходить по келье — двое слуг поддерживали его. Позвал к себе певчих и, прислонясь к горячей печи левой стороной груди, где болело сердце, слушал, как они пели сочиненные им самим песни — «канты», молитвы Иисусу:

    Иисусе мой Прелюбезный, сердцу сладосте, Едина в скорбях утеха, моя радосте. Рцы души моей: Твое есмь Аз спасение, Очищение грехов, в рай вселение...

    Вскоре Димитрий отпустил певчих, задержал только любимого помощника — певчего и писаря — Савву Яковлева и стал рассказывать ему о своей юности, о своем пути. Уже отпуская, благословив, поклонился юноше почти до земли и поблагодарил за труды по переписке своих сочинений. Тот смутился. Димитрий, повторив: «Благодарю тя, чадо!» — вернулся в келью. Уходя, Савва заплакал.

    На следующее утро — 28 октября — вошедшие в келью нашли Димитрия уже мертвым. Он скончался во время молитвы, на коленях.

    В начало

     
    Rambler's Top100